– И Буцефал, и все прочие мои прелестники не чужды опере. Помните, как у Уильяма Конгрива: «Чары музыка таит...»[22]. Ну и так далее. Вы, должно быть, слышали мое недостойное пение? Узнали отрывок?
– Ария Поллионе из «Нормы», – кивнул Пендергаст. – «Abandonarmi cose potresti».
– А, так вам понравилось?
– Этого я не говорил. Скажите, граф, роботов вы сделали сами?
– Да, механические безделушки и животные – моя страсть. Я одинаково люблю и своих чад, и детей природы. Знаете, у меня еще есть канарейки, живые.
Желаете взглянуть?
– Благодарю, не стоит.
– Родись я американцем, кем-нибудь вроде Томаса Эдисона, то нашел бы применение своим талантам. Увы, моей родиной стала Флоренция, а угасающему итальянскому роду такие способности ни к чему. Там, откуда я родом, графы обеими руками держатся за век восемнадцатый, а то и за более древние времена.
– Граф Фоско, – Пендергаст поерзал в кресле, – вас не затруднит ответить на несколько вопросов?
– Ах, оставим этих «графов», в конце концов, мы в Америке! Зовите меня Исидор.
Надеюсь, и я могу обращаться к вам Алоизий?
Возникла небольшая пауза, после которой Пендергаст с ледяным спокойствием произнес:
– Если позволите, граф, я предпочел бы сохранить формальную атмосферу.
– Как пожелаете. Вижу, Пинкеттс озаботился хересом для вас. Согласитесь, мой дворецкий просто находка. Англичане веками разыгрывали из себя господ над итальянцами, так что мне доставляет удовольствие иметь под каблуком хотя бы одного из них.
Вы ведь не англичанин?
– Нет.
– Значит, я могу позволить себе замечание: представляете, за всю историю у этой нации был всего один-единственный композитор, Берд. – Граф сел напротив на стул с мягкой обивкой, в который раз поразив Пендергаста легкостью и изяществом.
– Первый вопрос, граф Фоско, касается того памятного ужина у Гроува. Когда вы прибыли?
Граф свел белые ладони в молитвенном жесте и вздохнул.
– Гроув просил приехать к семи. Мне еще показалось странным, что он устраивает ужин в понедельник – это было не в его духе.
Однако, как и положено в светском обществе, мы слегка опоздали: явились порознь, где-то между семью тридцатью и восемью. Я прибыл первым.
– Можете описать состояние Гроува?
– Да, Гроув был очень плох. Я уже говорил, он возбуждался по малейшему поводу, сильно нервничал; не так, впрочем, сильно, чтобы это помешало ему принять нас. Он даже приготовил изысканную камбалу – сам, хоть у него и работал повар.
