Констанс нигде не было видно, но д'Агосте показалось, что он слышит – на самой грани восприятия – далекое, унылое звучание скрипки.
Д'Агоста постучал о косяк.
– А, Винсент, – резко обернулся Пендергаст. – Проходите.
Он спрятал лист бумаги в деревянный ящичек, выложенный изнутри перламутром, и, аккуратно закрыв коробочку, отодвинул ее в сторону. Уж не пытался ли он спрятать от д'Агосты ее содержимое?
– Не желаете освежиться? – спросил Пендергаст, пересекая комнату. – Коньяк, кальвадос, арманьяк, «Будвайзер»?
– Нет, спасибо.
– Тогда, если не возражаете, я выпью сам. Присаживайтесь, пожалуйста. – Отойдя к бару, Пендергаст налил себе на два пальца янтарной жидкости в большой коньячный бокал.
Д'Агоста внимательно следил за товарищем. В движениях Пендергаста проскальзывала странная неуверенность, и д'Агоста ощутил беспокойство, природу которого объяснить не решился.
– В чем дело? – машинально спросил он.
Пендергаст, отставив графин, сел на кожаный диван напротив д'Агосты. Задумчиво отпил из бокала.
Затем отпил еще.
– Возможно, вам я могу рассказать, – тихо произнес агент, словно только что принял решение. – По сути, если кто-то и должен знать, то именно вы.
– Должен знать что?
– Я получил это полчаса назад. Хуже момента не придумаешь. Мы слишком далеко зашли и не можем бросить дело, занявшись другим.
– А что вы получили?
– Вот. – Пендергаст кивнул на сложенное письмо на столе между ними. – Возьмите, не бойтесь, я уже принял необходимые предосторожности.
Что это значит, д'Агоста не понял.
Он потянулся, взял письмо и бережно развернул. Похоже, бумагу изготовили вручную, из прекрасного льна. Тисненый герб наверху изображал глаз без век над двумя лунами, а под ними – лежащего льва. Сначала лист показался д'Агосте пустым, потом он увидел в середине маленький изящный номер: «78» – выведенный гусиным пером.
– Не понимаю. – Д'Агоста отложил лист.
– Это от моего брата, Диогена.
– Вашего брата? – удивился д'Агоста. – Я думал, он мертв.
– Он мертв для меня.
По крайней мере так было до недавних пор.
Д'Агоста ждал. Он все понял без лишних слов уже по тому, какой неуверенной и отрывистой стала речь Пендергаста, словно предмет разговора вызывал невыносимое отвращение.
– Винсент, – Пендергаст отпил еще арманьяка, – многие поколения некоторые члены моей семьи страдали сумасшествием. Порой оно принимало неопасную, а порой и благоприятную форму. Но, как ни ужасно, чаще всего недуг проявлялся в поразительной жестокости.
