Генерал с тем же завидным постоянством отказывался перевести свой штаб в более безопасное место. Так они и разговаривали под методический гул разрывов. Генералу, кажется, доставляло даже некоторое удовольствие поглядывать на собеседника, когда разрыв слышался чуть ли не за стенкой и маленький домик начинал покачиваться.
— Вам не мешает эта музыка за стеной? — спросил Мусаев.
— О, мои люди привыкли! — небрежно ответил командующий.
— Но в тишине работается и думается лучше!
— Вы же сами видите, что наши бойцы пока еще недостаточно дисциплинированы, чтобы спокойно отнестись к перемещению штаба да еще в то время, когда все ожидают нового наступления противника.
А вы уже побывали под огнем врага?
— Да, во время японской провокации в Маньчжурии, на КВЖД. Но мое место около орудий. А ваше… — Он переждал грохот очередного разрыва, чтобы не повышать голоса, и продолжал — Ваше пребывание на передовой скорее опасно для армии, чем полезно…
— Но ваш Чапаев… — любезно напомнил генерал.
— У него было несколько вариантов — на все случаи боя…
— О, у генералов нашей революции случай один, — каким-то бесцветным голосом сказал командующий.
— Они должны умереть рядом со своими последними солдатами. Генералы революции редко умирают в постели!
Русская девушка-переводчица, сопровождавшая полк от самого Урала, где он формировался, внезапно бледнея, перевела эти слова и спросила у Мусаева:
— Что он говорит, Семен Николаевич, что он говорит?
— Не отвлекайтесь! — остановил ее Мусаев.
Генерал с любопытством разглядывал этих русских, которые ничем не выказывали своего волнения, как будто точно знали: они застрахованы от пуль и снарядов.
Только его пренебрежение опасностью, кажется, обеспокоило переводчицу. Впрочем, она имеет право знать свое будущее, ведь она тоже стала солдатом. А русский офицер даже понравился ему смелостью своих суждений. Никто из подчиненных генералу командиров не рисковал высказывать недовольство тем, как он распоряжается своей судьбой и судьбой сотрудников своего штаба.
После паузы генерал спросил:
— Кто же из моих подчиненных успел завербовать вас?
— Простите, генерал, я не понимаю…
— Ах, что вы хотите! — генерал безразлично пожал плечами. — Я и сам знаю, что дисциплина в наших войсках не на высоте. Но принцип самоопределения воинской части, пока она не вступила в бой, в конце концов ничему не мешает… — Он внимательно посмотрел на Мусаева, ожидая, как тот воспримет эти вполне революционные воззрения.
