А вот от дяди Веслава вестей не было. Да и откуда? Он партизанил в лесах Украины.
Эх, война. Тяжелы твои дороги. Но Иван пройдет по этим дорогам до конца – или до вражеской пули, или до красного знамени над Берлином. Победа неизбежна, как восход солнца. Он всегда знал это – и отступая по Украине, и сражаясь в подмосковных полях. Глядя на свою первую медаль «За отвагу», он будто наяву слышал шум проклятых танковых моторов под Москвой. Прикрытие танкоопасного направления – это теперь его судьба.
В жестоких боях его кидало, как щепку в шторм.
Он принимал командование разбитой ротой, а однажды вполне умело командовал батальоном, оставшись старшим офицером. Две недели прослужил в штабе, где ему дали очередное офицерское звание, и попросился на передовую – опять командиром взвода бронебойщиков. Ведь кто-то должен останавливать танки. А у него это получалось слишком хорошо.
Горели танки. И после каждого боя он всматривался в лица новых бойцов, вставших на место выбывших. Жизнь бронебойщика коротка. И сколько суждено прожить этим бойцам? Лишь он сам да сержант Богатырев были как заговоренные.
Во время передышек между боями были благодарности командования, вручение ордена Красной Звезды. И угрозы трибунала от взбешенного генерала-самодура, недовольного, что старлей остался жив, а на его направлении прорвались танки, наделавшие много шума в тылах, – и не важно, что силы были не просто неравны, а неравны фатально…
В хату зашел посыльный из штаба батальона:
– Товарищ старший лейтенант, вас вызывает комбат.
"
"Иван встал, пригладил короткий бобрик волос, надел пилотку. Привычно проверил, все ли по уставу, – в любых обстоятельствах он оставался дотошным службистом и образцом по внешнему виду и поведению, и никакая окопная жизнь не могла его изменить.
В штабе, занимавшем здание школы, царила привычная суета. Связисты, вечно что-то тянувшие и устанавливавшие, колдовали с рацией. Начштаба предавался любимому занятию – с папиросой в зубах водил пальцем по карте местности, попутно объясняя комбату:
– Вот здесь они попрут.
Иван отрапортовал о прибытии.
– А, Вильковский, – отвлекся на него комбат. – Тебя ждут.
На пороге класса, где еще висела на стене покосившаяся карта мира, взирали с портретов Толстой и Достоевский, Иван от неожиданности аж застыл в дверях. Здесь его ждал не кто иной, как Рубан.
– Заходи, Иван, – кивнул он. – Судьба у нас такая, рядом по этой жизни идти. Я теперь начальник особого отдела дивизии.
Он совершенно не изменился.
