В памяти невольно всплыла сцена изнасилования, но мой лимит слез был уже исчерпан, а иначе я бы непременно расплакалась.
Отвратительно. Тошнотворно. Жестоко.
Жестоко даже для него. И даже ему я не прощу этого. Не смогу простить.
И не хочу. Буду всякий раз вспоминать об этом, хоть и больно, зато это не даст мне вновь потерять голову из-за него. Пора вновь становится разумной, ответственной. И думать о том, чтобы выбраться из этого кошмара.
Это будет меня держать, когда отчаянье попытается утянуть меня на свое болотистое дно.
Подняла руку, коснувшись разбитой скулы. Кровь запеклась и взялась корочкой. Больно. Вот и хорошо. Лучше держаться за физическую боль, чем вариться в душевной, которая намного опасней.
Физическая боль заставляет бороться дальше, душевная грозит поглотить и полностью лишить остатков надежды.
Лежа на полу подвала в состоянии, подобного анабиозу, я вдруг ощутила ужасную усталость – результат стрессового, изматывающего вечера.
Казалось, что меня перекрутили в центрифуге: ломило каждую клеточку тела; кости ныли от тупой боли.
Сон был бы для меня настоящим временным спасением. Я бы и хотела уснуть, но не представляла, как это возможно после пережитого. Мои нервы были натянуты как струна, грозясь вот-вот порваться.
Все же я поднялась и забралась на кровать, придвинутую к лестнице. Положила голову на подушку и попыталась расслабиться, но все дело дрожало от напряжения.
Перекошенное яростью лицо Адама и его злые слова всплывали в услужливой памяти, терзая меня как бешеный пес.
Я зажмурилась и уткнулась лицом в подушку, но это не помогло. Я вновь и вновь переваривала все, что случилось после того, как выбежала из дома братства.
Сколько ненависти и презрения было в словах Адама. И он что-то говорил о том, что я оказалась такой, как все.
Что это значит? Разве он считал меня иной? Разве я чем-то отличалась для него от той вереницы девиц, которая у него была до меня?
Впрочем, уже не важно.
Внезапно я еще кое-что вспомнила.
Я резко села на постели и нахмурилась, пытаясь дословно восстановить в памяти его оброненные в запале слова.
Он сказал: «Сука, достойная своей матери». Что, черт возьми, это должно значить?
Он, правда, это сказал, или может разум меня подводит? Может, я не так расслышала? В том состоянии, в котором я прибывала в тот момент, было бы ничуть не странно.
