Но в память обо мне сын с дочкой, конечно, не будут продавать дом. — Он сделал паузу. — Продадут внуки. Так же, как вам продали дом Полины. Она сказала, что не выйдет замуж, моя Полина, — Фриц Иванович покачал головой, — и останется одинокой на всю жизнь. За меня выйти замуж не может, а за другого не хочет. Вот такие пироги.
Опустив голову, он задремал или сделал вид, что задремал, и перед тем как уйти, Рита тихонько, невесомо укрыла ноги старика вязаным платком, который всегда лежал на ручке кресла.
Конечно, он не спал.
Просто остро захотелось побыть одному, наедине со своими воспоминаниями, которые приходили и уходили, повинуясь странным капризам памяти. Иной раз, что-то припоминая, Фриц Иванович никак не мог ухватить суть дела, а иногда, совершенно нежданно, прошлое возвращало обратно не только чувства, но и цвета, шумы, запахи, слёзы на щеках или безудержный смех.
Фриц Иванович откинулся в кресле и прислушался к шелесту ветра в листве. Сейчас август и в саду пахнет яблоками. Тот же запах плыл по селу, когда они с мамой Верой в победном сорок пятом году сошли с поезда.
Паровоз коптил и очень страшно свистел, почти как пролетающий над головой снаряд. Когда поезд давал гудок, Фриц наклонялся, опускал плечи и обеими руками прикрывал голову.
До этого был госпиталь, где он предпочитал прятаться по углам, пока однажды его не отыскала смешливая санитарочка Вера. У неё был курносый нос и румяные щёки, сплошь покрытые веснушками. Глаза у Веры имели свойство меняться и в зависимости от освещения казались то зеленоватыми, то карими.
В подвале, откуда она его вытащила, глаза выглядели чёрными угольками. При виде белого халата он задрожал, как зверёк в предчувствии смерти, но Вера прижала его к тёплой груди, пахнущей лекарствами, и стала шептать что-то мягкое и убаюкивающее. Она гладила его по голове, по плечам, по затылку со спутанными волосами, и с того момента он стал таскаться за ней как хвостик, а за двадцатилетней Верой закрепилось почётное звание мама Вера.
Однажды ночью усатый доктор нашёл его спящим на коврике под дверью женской казармы.
Стукнув в дверь костяшками пальцев, доктор зычно рявкнул:
— Младший сержант Гомонова, иди забирай своего пацана и пристрой его где-нибудь рядом, чтобы он не болтался под ногами.
Тогда Фриц стал уже немного понимать по-русски, но сам не мог произнести ни слова.
Мама Вера выгородила ему угол за растянутой на стульях простынёй в ржавых пятнах от йода и замытой крови.
