– Кенни, можно тебя кое о чем спросить?
Нет.
– Мне нравится мягкая щетина. Видишь те, что с мягкой щетиной?
– Кеннеди.
Я осторожно встречаюсь с ним взглядом. Его лицо выражает крайнюю степень беспокойства.
В конце концов он поймет, что, хотя мне почти тридцать, физические прикосновения иногда кажутся неприятными. Он думает, что я ему нравлюсь, но это скоро пройдет. Так будет лучше. Его представления о той, на ком он женился, развеются, как только Исайя узнает, какая я на самом деле.
– Могу я тебя кое о чем спросить? – повторяет он.
– Можешь.
Исайя говорит очень осторожно:
– Кто-нибудь прикасался к тебе так, как тебе не нравилось?
– Нет, – быстро успокаиваю я его. – Нет, дело не в этом.
– Я просто не хочу, чтобы ты чувствовала дискомфорт, но иногда мне кажется, что ты испытываешь его из-за меня."
"Может, стоит расставить все точки над i? Будет гораздо лучше, если он избавится от чувств, которые, как ему кажется, Исайя ко мне испытывает.
Я быстро переключаю все внимание на него в надежде запомнить этот блеск в глазах, прежде чем он исчезнет навсегда.
– Дело не в том, что ко мне прикасались так, как мне не нравилось. Дело в том, что ко мне вообще никогда по-настоящему не прикасались.
У меня покраснели щеки? Они стали такими горячими.
– Не понимаю.
– Я, эм… – Сухость в горле мешает говорить. – Кажется, впервые меня обняли в колледже.
Его карие глаза расширяются. Ну, началось! Это должно очень быстро развеять чувства, которые он испытывает.
– Меня воспитывали совсем не так, как тебя.
Я провела детство в одиночестве, изолированная от всего мира. Меня растили няни, а когда я подросла, отправили в школу-интернат. Знаю, это душещипательная история ребенка из богатой семьи. – Я неловко усмехаюсь. – Я видела родителей только на праздниках и общественных мероприятиях. Пока не стала старше, я не осознавала, что объятия и прикосновения – это обычное дело. Знаю, это странно, и я сама странная, но я работаю над этим. Когда ты прикасаешься ко мне, это просто непривычно.
И вот, стоя в аптеке в центре Атланты, я наблюдаю за тем, как исчезает влюбленность Исайи Родеза.
Он ничего не говорит, просто изучает мое лицо, а потом наконец спрашивает:
– Ты хочешь, чтобы к тебе прикасались?
Я моргаю. Он точно хотел сказать именно это? Не «теперь понятно, почему ты такая фригидная сучка»?
Хочу ли я, чтобы ко мне прикоснулись? Меня никогда не спрашивали об этом. Я отвечаю шепотом:
– Да.
– Я?
– Да.
Исайя слегка, но искренне улыбается:
– Хорошо.
