"
"Вскрикнув, я рухнула на колени, и на этот раз боль была настолько чудовищной, будто меня выворачивали наизнанку, а слёзы обжигали кожу раскалённым тавром. Опираясь на руку, другую я прижимала к груди, потому что начала задыхаться.
Ирган опустился на корточки и, просунув руку сквозь прутья, тут же золотисто заискрившиеся, погладил меня по голове, как собаку, которая заболела. Когда мне стало полегче, я покосилась на магию, струящуюся по клетке, и хрипло уточнила:
— Разве вам не больно?
— Смотреть на тебя гораздо больнее, — ласково поделился он, не обращая на ожоги на своей коже.
— Ты хочешь покинуть своего господина, и это ранит меня сильнее, чем самый смертоносный эликсир. Но ты не уйдёшь, Златослава, потому что…
Я затаила дыхание, вслушиваясь не только в его слова, но и в дыхание, будто Ирган вот-вот произнесёт нечто важное. То, что значит для меня больше, чем жизнь или смерть. То, за-за чего я готова вытерпеть любые страдания.
— А это ты узнаешь, когда уговоришь дракона отпустить меня, — твёрдо закончил Лабатт и поднялся, убирая раненую руку.
В этот момент дверь распахнулась, и внутрь влетел бледный вельможа, который привёл меня сюда. Заметив, что Ирган всё ещё в клетке, а я жива, он дёрнул затейливо завязанные не шее бант, ослабляя, и облегчённо перевёл дыхание. Но продолжал с подозрением посматривать то на меня, то на пленника.
Тот отвернулся и, скрестив руки на груди, глухо произнёс:
— У тебя осталось два дня, Златослава. Будет жаль, если ты не выживешь.
Столько усилий, и всё зря!
Я развернулась и на негнущихся ногах вышла в коридор, где привалилась к стене и сползла по ней на пол, ощущая себя совершенно без сил. Едва не теряла сознание, с трудом понимая, где нахожусь. Стоило закрыть глаза, и перед внутренним взором возникали картинки, но они были похожи на полотна после пожара — почерневшие и в дырах. Я никак не могла понять, что же на них было нарисовано.
Очнулась уже дома. Повернула голову и посмотрела на Варру, которая увлечённо рисовала что-то, сидя на кровати.
Её золотистые кудряшки прилипли к влажному от усердия лбу, тонкие ноздри подрагивали от шумного дыхания.
«Милая пыхтелочка», — улыбнулась я, напитываясь исходящим от малышки светом.
Как ощутила себя лучше, поинтересовалась:
— Что ты рисуешь?
— Не покажу, — спрятала она лист, и потом обрадованно воскликнула: — Ты очнуйясь!
Спустилась с кровати и бросилась к выходу, размахивая ярким рисунком.
