– Ты всегда была не в меру романтична и чересчур рассчитывала на символы, – я снова принюхался к кофе, но делать глоток не спешил. Пока не понял, какие у нее цели, лучше не торопиться.
– Мир говорит с нами этими символами, надо только уметь слушать. Тебе ли не знать.
Она тоже вертела стаканчик в руках, не делая ни глотка, а потом и вовсе отставила его в сторону и сплела пальцы, обняв руками колено.
Так мы и сидели в тишине, любуясь окрестной природой. Чужие люди, связанные общим прошлым, в котором не было ничего, что хотелось бы ностальгически вспомнить.
– Скажи, – начал я, щурясь глядя на какую-то птицу, парящую в бледно-голубом небе над нами. – Разве было бы лучше, будь я таким же, как все?
– Кому лучше? – уточнила Смерть, нисколько не удивившись вопросу.
Или не уточнила.
Или это и был ответ.
– Я не могу дать им все, что им нужно, – сказал я. – Только то, что они хотят.
– А они знают, чего хотят? – снова ответила она вопросом на вопрос.
Я покосился на нее.
В бледно-голубом небе ее глаз узкие точки зрачков тоже парили, как две черные птицы. Равнодушные и хищные.
– Вот ты всегда хотела меня убить, – напомнил я. – Почему бы не выполнить это твое желание?
– Если я не убила тебя после того, как ты женился на той мошеннице, какой смысл сейчас? – она пожала плечами. – Не изображай из меня жестокую мстительницу. Я всегда тебя любила, Кир.
Ее губы дрогнули, словно в последнюю секунду она передумала это говорить, но не успела остановиться.
Птицы-точки зрачков вспыхнули черным пламенем и расширились так, что бледная голубизна пропала. Растворилась в черноте.
Я наклонился к ней, чтобы забрать болезненную дрожь с ее губ, но в последнюю секунду Смерть увернулась, скользнув щекой по моей щеке и коснувшись губами мочки уха.
– А ты меня нет… – прошептала она. Ее пальцы коснулись угла челюсти, очертили подбородок – легкой, странной лаской. – Знаешь, очень хотелось тебя проклясть, как там в песне: «Пусть никто никогда не полюбит его, пусть он никогда не умрет».
– Не получилось… – сглотнув, шепотом отозвался я.
– Получилось даже лучше. Ты сам никого никогда не полюбишь. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что это намного страшнее.
– Да, – беззвучно, немо сказал я. – Да.
Смерть продолжала тереться щекой о мою щеку, а пальцы ее рисовали узоры на моем лице. Чертили прямую линию по спинке носа, гладили скулу, подушечками едва касались губ.
