Прежних мотивов для того, чтобы сделать это, уже нет. К тому же ты стоишь и так смотришь на меня…
— Насколько я помню, как-то раз ты сделала со мной то же самое, только одеяло спустила до самых щиколоток. Ведь ты тогда смотрела на меня столько, сколько хотела, не так ли, и была при этом полностью одета?
— А вот и нет. Я была в ночной рубашке.
— Но ты не накрыла меня, пока не насмотрелась вдосталь.
— Вовсе не вдосталь, Колин. Я могла бы смотреть на тебя много часов подряд.
На это у него не нашлось остроумного ответа.
Он наклонился, по-прежнему не касаясь ее руками, и осторожно взял в рот ее сосок.
Он думал, что она попытается оттолкнуть его, но она только слегка вздрогнула и застыла, как каменное изваяние.
— Что ты делаешь, Колин? Ведь это же…
Он выдохнул теплый воздух на ее грудь, и она слабо вскрикнула.
— Это мое вступление, — проговорил он и вернулся к своему приятному занятию. Его ноздри наполнились ароматом ее тела, и он сильнее сжал губами ее нежную плоть.
— О, Колин, это вызывает такие странные ощущения…
— И такие сладкие, не так ли?
— Не знаю.
Может быть. Нет, пожалуй, все-таки нет… О Боже.
Он очень осторожно приподнял ладонью ее грудь и прижал ее к своим губам. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть на ее лицо, он также увидел, какой темной кажется его плоть рядом с ее плотью. До чего они разные…
Может быть, иметь жену в конце концов не так уж и плохо. Ему хотелось войти в нее прямо сейчас, сию секунду, но он знал, что ему придется подождать.
Он знал, что сначала женщину нужно подготовить, возбудить, особенно поглаживанием между бедер, к тому же ему хотелось познать вкус ее кожи, почувствовать ее мягкую плоть губами и языком.
Но он уже узнал ее вкус. На сегодня хватит. Пора переходить к следующей части вступления.
Он быстро встал и мгновение стоял неподвижно, просто глядя на свою молодую жену, жену, которой он когда-то так не хотел и которая навсегда спасла его и его семью от нужды. Он начал раздеваться, спокойно и неторопливо, молча улыбаясь жене и видя взволнованное предвкушение в ее удивительных глазах, «голубых глазах Шербруков» — это выражение он слышал от кого-то в Лондоне.
Но в ее глазах была и настороженность; они следили за каждым его движением. Он снял рубашку, потом сел на край кровати и начал стягивать с себя сапоги.
Расстегивая и снимая бриджи, последнее, что на нем оставалось, он не отвернулся, а продолжал глядеть на нее, стоя к ней лицом.
