Даже находясь в одиночестве, девушке чудилось присутствие Ирбиса.
На седьмой день, вернее, глубокой ночью, Дуня проснулась от грохота. Звуки доносились с первого этажа. Словно что-то громоздкое упало, рухнуло на пол, а дальше – по особняку пронеслись рычащий голос и нецензурная брань.
Дуня понимала, что не нужно выходить из комнаты. Зачем лезть на рожон? Но сердце дрогнуло от рычания Ирбиса. И невольно Дуня сравнила его с раненым зверем."
"Натянув свитер поверх пижамы, Дуня осторожно открыла дверь. Раз охранника нет, значит, и гостей в доме не было.
Себя же Дуня не считала гостьей. Она – пленница.
– Пошел! На! Хрен! – когда девушка подкралась к перилам лестницы, ведущей на первый этаж, Георгий Матвеевич зарычал еще громче, а в ответ раздались приглушенные мужские голоса.
Дуня выглянула из своего укрытия и обомлела.
С лестничного пролета, на котором пряталась Дуня, отлично просматривалась часть гостиной. Прекрасно было видно кресло, в котором полулежал Ирбис. А его белоснежная рубашка – испачкана кровью.
И даже на расстоянии девушка отметила, как стремительно разрастается багровое пятно на правом плече Георгия.
У Дуни не было ни медицинского образования, ни опыта ухода за больными. Все ее познания начинались и заканчивались школьной программой оказания первой помощи. Но что-то толкало ее прямо туда, вниз, к рычащему зверю.
Никто из мужчин, суетящихся вокруг Ирбиса, не расслышал, как она вошла в комнату. И лишь старичок, которого Дуня запомнила в тот день, когда случился ее аллергический приступ, вручил ей упаковку бинтов и велел вскрыть.
Пальцы, секунду назад, казалось, онемевшие, послушно справились с задачей. Потом еще с одной. И еще. Пожилой врач четко раздавал указания. Дуня беспрекословно их выполняла. И лишь какой-то мельчайшей долей сознания подметила, что не боится крови. Да и Георгий вел себя на удивление смирно.
Охранники вышли на улицу. А в комнате остались телохранитель Максим и помощник Ирбиса по имени Тамерлан.
Георгий Матвеевич полулежал, откинувшись на спинку кресла.
Глаза закрыты, а лицо казалось неестественно бледным.
– Не сдохну. Радоваться рано, – расслышала Дуня слова, полные сарказма. Должно быть, Ирбис цеплялся за характер, абстрагируясь от боли. Вгрызался своей вредностью в реальность, только бы не замечать, что в его теле стало на одно отверстие больше.
– Даже не начинала, – негромко пробормотала Короткова.
Девушка не рассчитывала, что ее тихий голос, полушепот, хоть кто-то из мужчин расслышит.
