А я задумываюсь, каким теперь будет этот вечер в кругу, так сказать, «семьи».
14
— Мама! Ма-а-ма-а!
Я как раз выключаю воду в душе и вдруг слышу Ромкин крик. Боже, ну что могло случиться?
Обжегся?
Ударился?
А вдруг нож как-то нашёл и порезался?
Внутри всё обдаёт жаром от страха за сына. Я выскакиваю из душевой кабины, хватаю полотенце и кое-как оборачиваюсь, а потом вылетаю из комнаты.
— Ма-ама! — снова кричит Рома.
Скатившись едва ли не юзом по ступеням, резко торможу посреди гостиной, остановившись как вкопанная.
Несколько раз моргаю, пока в голове укладывается картинка, которую я вижу.
Ромка сидит на диване, точнее не просто сидит, а подпрыгивает. А рядом с пультом от телевизора стоит Нажинский.
И я… голая и мокрая, стою, прижимая к себе полотенце. А рядом уже лужица с волос накапала.
— Мама, смотри, папа нашёл мой любимый мультик! — радостно заявляет Ромка, повернувшись ко мне. — А ты вчера не могла найти эту серию. А папа сразу вот нашёл!
— Какой папа молодец, — отвечаю, покрываясь гусиной кожей.
Но только не от холода, а от взгляда Нажинского, скользящего по мне с внезапной заинтересованностью.
— Я думала, ты уже уехал, — сглатываю, крепче прижимая полотенце и чувствуя, как оно неумолимо разматывается сзади.
— Жду курьера с документами, сюда по ошибке новая помощница заказала, — отвечает он, продолжая пялиться. — После уеду.
— Ясно, — киваю, а потом обращаюсь к сыну: — Ром, пойди носки надень. Пол прохладный.
— Ну ма-а-ам, — капризничает сын, что бывает нечасто, а потом вообще поражает меня, потому что смотрит на Нажинского в поисках поддержки.
— Рома, — говорю строже, — надень, пожалуйста, носки.
Он недовольно поджимает губы, и я вдруг делаю для себя ещё одно открытие. Нажинский делает так же, когда недоволен. Один в один просто. И сын не перенял в общении, там и общения того почти не было. Он так делает с самого малого.
— Ладно, — спрыгивает Ромка с дивана. — Папа, нажми, пожалуйста, паузу.
Ромка уходит, когда Нажинский нажимает паузу. А вот я пошевелиться не могу.
Полотенце сзади сползает, а пальцы сжимают ткань на груди так сильно, что кажется, будто окаменели. Да и холодно, вообще-то, мокрой тут стоять. Уже аж зубы стучать начинают.
— Отвернись, пожалуйста, — прошу, не зная, что ещё сказать.
— Зачем? — поднимает бровь удивлённо.
Действительно, блин.
— Затем, что у меня падает полотенце, и мне нужно его перехватить, чтобы замотать снова и убраться отсюда, — отвечаю так, будто говорю с идиотом.
