— Он жив, и он вернулся, Михаландреич!!
Она побежала к двери — все расступились, — вернулась, поцеловала ошеломленного шеф-редактора в лысину и пропала.
В два часа ночи Филипп увез уже переставшую что-либо соображать Александру домой. От счастья, водки, слез и позднего времени она как бы потерялась немного, плохо представляла себе, где она и что вокруг происходит.
В машине она бессвязно что-то бормотала, принималась петь и лезла к Филиппу с поцелуями, мешая вести машину.
— Успокойся! — сказал он, возвращая ее на место.
— Или вместо дома мы окажемся в Институте Склифосовского.
Он очень тщательно выговорил эту фамилию — Склифосовский. Александра захихикала и завалилась в другую сторону, на стекло.
— Сиди смирно! — прикрикнул Филипп, и тогда она начала петь.
Он засмеялся, не зная, что ему с ней делать, и немного ревнуя к высокому большому человеку, из-за которого она пришла в такое состояние. когда Филипп приехал, он сидел на диване, а три подруги, расположившись вокруг него, преданно, не отрываясь, смотрели ему в лицо и ревели.
Одна начинала, другая подхватывала и завершала хоровое выступление третья. Маша держала его за руку и не отпускала, даже когда он пробовал вытащить руку, чтобы налить им водки."
"Знакомясь с Филиппом, он улыбнулся летящей короткой улыбкой, совершенно преобразившей его сожженное загаром очень усталое лицо. Он будто извинялся перед чужим человеком за близких ему людей, устроивших такой кошачий концерт, и Филипп почувствовал ревность, зависть и еще что-то неопределимое.
Стоило просидеть полгода в какой-то дыре, чтобы тебя встретили так, как встретили его эти девчонки…
— Вы Сашкин муж, да? — спросил этот человек. — Я Вешнепольский. Иван.
Филиппу тоже налили водки, и он покорно выпил, удивляясь тому, что этот человек так откровенно любим и нужен всем трем «дамам», которых Филипп привык считать своими.
Он ничего не понял из их бессвязных рассказов о том, как Александра встретила Ивана на улице, как они шли потом до Машиного дома, как колотили в дверь и как Машка — дура! — упала в обморок.
Филипп видел, что Ивану до смерти хочется остаться вдвоем со своей Машей, но он держался, принимая их истерическую радость и еще не веря, что жив и здоров и-с ними! Благодарный им за столь буйный прием, он молча улыбался и тискал Машину руку, иногда прикрывая глаза, как будто от боли…
Иван проводил их до машины, именно он. Маша, повисшая на его руке, в счет не шла.
