Я горжусь, что подкинула тебе эту идею. — Она улыбнулась. — И очень хорошо, что ты уезжаешь, ведь еще ничего не кончилось, и за тобой, возможно, опять откроют охоту. Но нам грустно, потому что ты — наш лучший друг, а он увезет тебя скорее всего навсегда.
— Ты что, сдурела? — недоуменно спросила Александра. — Он сказал — на неделю.
— Мало ли что он сказал, — отозвалась Лада с дивана. — Мы же не слепые. И не глухие. Хотя уезжать тебе надо обязательно. Месяц с лишним ты проторчала под неусыпным надзором — в больнице охрана, в санатории муж, да еще друг детства Павлик наезжал, а с ним, как я понимаю, шутки совсем плохи… Так что теперь хорошо бы тебе уехать подальше и на подольше.
Этот Филипп молодец, правильно придумал.
— Дамы, да он совсем не то имел в виду! — воскликнула Александра, смутно догадываясь, что все будет именно так, как они говорят. — Он даже думать не думает увозить меня навсегда!"
"— Еще неизвестно, как ты приживешься, в этом Париже, — не слушая ее, продолжала Маша.
— Какие у него доходы? Не будешь ли голодать или подметать мусор?
— Если до этого дойдет, вернусь обратно, — мрачно сказала Александра. — Что вы придумали ерунду какую?
Маша смотрела в окно, Ладка лежала на диване, Александра, сгорбившись, сидела на стуле между ними.
Все решено — вот что таилось в их молчании. Решено не ими, им остается только подчиниться. Подчиниться и начать новую жизнь — друг без друга, без любимых людей и даже без надежно устроенного будущего.
Они проиграли. Неизвестно кому, неизвестно когда и неизвестно в чем, но они проиграли. Жизнь их теперь изменится. Сами они станут другими. Залижут раны — не век же им кровоточить! — и будут жить дальше. Но уже иной жизнью — они никогда не исчезнут совсем, эти раны…
— Неужели правда, девочки? — спросила Александра плача. — Неужели правда?
— Не хнычь! — отрезала Ладка. — Без тебя мокро.
— Я не могу! — всхлипнула Александра. — Я не могу!..
— Тогда иди прогуляйся, — грубо сказала Лада.
— Давай, одевайся и иди. Придешь, когда перестанешь реветь.
Александра понимала, что Ладе тяжелее, чем ей. Ее Михайлов пропал, как будто его никогда и не было. Вика явно примеривалась ее уволить, а Ладка в тоске по Михайлову даже не собиралась защищаться.
Александра тихо оделась в прихожей и побрела вниз по лестнице. Слезы туманили ей глаза, хотелось не просто плакать — громко рыдать.
Из Потаповского она свернула направо, к Маросейке.
