Его встречал известный политический обозреватель, все лифты были блокированы, лестницы перекрыты, милиция на входе придерживала рядовой телевизионный народ, рвущийся на работу. Был вечер, самое оживленное для «Останкино» время. Александра несла из киоска булки и сигареты и видела, как он прошел в лифт — стремительно, ни на кого не глядя. Известный политический обозреватель, растерявший всю свою вальяжность, забавно трусил сбоку и сзади.
Металлические двери лифта закрылись, и, как по команде «отомри», весь огромный холл вдруг пришел в движение.
Все заговорили, задвигались, расслабились, не сознавая того, что несколько секунд находились в напряжении…
Это был первый и, насколько знала Александра, единственный раз, когда его снимали в студии. Все остальные интервью он давал у себя в кабинете, на фоне флага, герба и вечной зеленой лампы — некоего властного символа еще со времен Ильича.
Тем более непонятным и пугающим был его сегодняшний визит, и разговор тет-а-тет с ее мужем, и коньяк, и «ты», и то, что он видел ее после ранения, и десятилетнее знакомство с Филиппом, если только они оба не врали.
Кем он был десять лет назад? Кажется, каким-то начальником отдела в научном институте или что-то в этом роде…
А Филипп? Кем он был десять лет назад? А сейчас он кто?
Международный террорист и продолжатель дела Эрнесто Че Гевары? Незаконный сын алмазного короля или последнего секретаря политбюро?
У него французский паспорт, он одинаково хорошо говорит по-русски, по-английски, по-французски и, кажется, даже по-японски, учился в Сорбонне, если не врет…
— Алекс! — позвал из спальни предполагаемый международный террорист.
— Иди спать. Ты все равно ничего умного не придумаешь, и все твои выводы — полное дерьмо.
По-русски он говорил теперь даже слишком хорошо. Александра поняла несмотря на тон, все-таки это была попытка к примирению.
Повздыхав, так чтобы он слышал, она встала и поплелась в спальню. Филипп лежал и читал газету.
— Садись. — Он похлопал по одеялу, как будто она была его любимой собакой.
— Все дело в том, что ты мне совсем не доверяешь, — сказала она печально. — Я нужна тебе только в постели. И все.
— Ты нашла себе новую причину для страданий? — спросил он и отбросил газету. — Все дело в том, что ты мне доверяешь. Вот это в самом деле странно и… неразумно.
Он подтянулся и сел, серьезно глядя на нее.
— Ты живешь со мной и ни о чем не спрашиваешь. Ты заботишься обо мне, боишься за меня, и тебе ничего от меня не надо.
