Он отдал приказ конюху, тот поспешно повиновался и привязал к задку повозки великолепного гнедого, а может, вороного (в ночи было не разобрать) жеребца. Это его, как поняла Лида, и звали Эклипсом – в честь того знаменитого скакуна, на котором в 1814 году государь Александр Павлович въехал в Париж через ворота Сен-Мартен и который был подарен ему Наполеоном в 1807 году – в честь заключения Тильзитского мира… Правда, тот Эклипс, как всем известно, был белоснежным.
Василий Дмитриевич сел с другой стороны от Лиды. Чувствуя исходивший от него жар – уж наверное был он возмущен до крайности! – Лида отодвинулась и прижалась к Ионе Петровичу, который приобнял ее одной рукой и едва слышно шепнул в самое ухо:
– Терпи! Для твоего же блага! – и тут же, едва отвернувшись, вскричал так громко, что у Лиды заложило уши: – Погоняй, Касьян!
Тройка взяла с места, да так стремительно, что седоков откинуло назад и вдавило в спинку сиденья.
В минуту господский дом и подъездная аллея остались позади – тройка очутилась на проселочной дороге.
Касьян круто поворотил, встал на козлах, закрутил над головой кнут да взвизгнул разбойничьим посвистом.
Феоктиста завизжала было со страху, однако тут же смолкла, словно подавилась, и коренной пошел, пошел вымахивать копытами с такой силой, что топот их доносился до Лиды как солирующая партия барабана в оркестре, отчетливо выделяясь меж несколько менее яростным перебором прочих ударных – копыт пристяжных.
«А ведь ничто не мешает Касьяну сейчас заворотить тройку так, что мы все вылетим вон и расшибемся насмерть, – мелькнула ужасная мысль.
– Кто знает, какой приказ получил он от Авдотьи Валерьяновны?!»
Но тотчас Лида подумала, что вряд ли Авдотья Валерьяновна хочет гибели Протасова, за которого она, конечно, мечтала бы выйти замуж, если бы овдовела; да и Касьяну, небось, жизнь дорога, а устроить такой аксидан[49] без того, чтобы и самому шею не сломать, не смог бы никакой, даже самый умелый кучер!
На душе стало чуть легче.
Спящие леса, пронизанные кое-где лунным светом, летели мимо с невиданной, невообразимой быстротой, сливаясь в одну черную полосу, словно бы подернутую бело-голубоватой дымкой.
Касьян изредка приподнимался и горячил коней диким визгом и посвистом, тройка неслась с невероятной быстротой, и вот уже чуть в стороне завиднелись освещенные луной домики небольшого села, на окраине которого притулилась небольшая церковка, а рядом – погост, смыкавшийся с березовой рощей, стволы которой призрачно, пугающе белели в темноте.
