При дочери нельзя подвергать сомнению авторитет отца. Но сейчас, наедине, самое время вправить Марату Хасановичу мозги.
— Я не шучу. Девочка немножко загуляла. И все.
— Она напилась пьяной и провела ночь с мужчиной.
— И?
— Она опорочила себя!
Милане очень хотелось взять в руки что-нибудь потяжелее и… И это бесполезно. У нее невероятно твердолобый муж.
— Насколько я понимаю, они тебе оба — и Гульнара, и этот мужчина — сказали, что между ними ничего не было. Ты же сам мне рассказал, что нашел Гульнару в ванной комнате.
И что она там заперлась. Ты не веришь своей дочери?
— Девушки из приличной семьи так не поступают!
— Поступают. Я могу даже тебе рассказать — почему."
"— Я тоже могу сказать — почему! Это все твое влияние, Милана! Ты слишком много ей позволяешь и лишком часто ее защищаешь!
На кухне повисла оглушительная тишина.
— То есть, ты хочешь сказать, что я плохо влияю на твою дочь? Что я делаю для Гульнары… плохо?
Марату мгновенно стало дурно. Дурно и стыдно.
— Нет, я не то имела в виду… Милана…
Милана быстро встала на ноги, так, что чашки на столе звякнули.
И быстро вышла из кухни.
Да кто же его за язык тянул?! И Марат бросился за женой.
В холле слышались быстрые шаги. Марат вскинул голову наверх, но на лестнице Миланы не было видно. Ну и правильно, там наверху, на втором этаже, спальни, и там уже спят их младшие дети. Значит, Милана пошла вниз, на цокольный этаж. Там Милана себе оборудовала кабинет, там и отсиживалась, когда ей надо было поработать или просто побыть одной.
Или поплакать, как сейчас.
У него невероятно мудрая женщина. Которая, когда ей надо поплакать, уходит на цокольный этаж, чтобы не разбудить детей. А он — просто остолоп.
А еще она мудрая, потому что все-таки не стала запираться. Сидела в кресле, свернувшись в калачик и уткнувшись лицом в спинку. У Марата больно сжалась сердце. Он подошел, присел на подлокотник, положил Милане руку на плечо. Но сказать ничего не успел. Она резко вскинула голову.
Да, так и есть, плачет. Кто бы знал, как Марат не любил женских слез. Особенно тех, причиной которых являлся он сам. Но начать виниться не успел, Милана его опередила. Она заговорила торопливо, сбивчиво, через частые рваные вздохи.
— Ты хоть представляешь… как я боюсь… недодать, хотя бы немножко недодать Гульнаре того, что я могу ей дать? Я все время помню… не могу забыть… что я ограбила эту девочку…
— Милана, все не так…
Но она его не слушала.
