Хочу забыть, как единственный мужчина, которому я призналась в любви, меня только что отверг.
Полукровка с досадой качает головой, отложив в сторону надкусанную рыбу.
— Ты так и не поняла. Я не тебя отверг, фэйри, а твое легкомыслие. Я хочу тебя настоящую, а не этот ветреный сурогат! Впрочем, вряд ли ты сейчас в состоянии представить, чего мне стоит сдерживаться…
Он выставляет руки широкими ладонями вверх, будто сдается. Будто объяснять мне что-то бессмысленно.
— Нам пора. Собирайся. Я наполню фляги и мы продолжим путь.
Короткие сборы — и мы снова в седлах.
Опять дорога, скучная и изматывающая. Мышцы, хоть и ноют слегка, но все же готовы верно служить своей хозяйке. А вот мысли меня ни в какую не слушаются. Приказываю им затихнуть, заглохнуть, наконец, но они лишь активнее мечутся в голове.
То я злюсь на полукровку с его «хочу тебя настоящую!», то ругаю себя со своей дурацкой гордостью, присущую мне в ясном сознании. Что-то мы с Хродгейром совершенно не совпадаем.
Как он не понимает?! Пока я готова на все, здесь и сейчас, меня же брать надо горяченькую! Чтобы передумать не успела! Страшно подумать, что я скажу, когда действие аверики закончится! Вдруг опять начну чушь нести про обеты безбрачия!
Хотя свобода — вещь неоспоримо прекрасная, но неужели нельзя оставаться свободной, при этом отдаваясь любви? Вот сейчас, например, я чувствую себя запертой в клетку его неприятия.
Где тут свобода?! Для меня свобода — это прижаться к его губам, сейчас таким недоступным, и забыть обо всем остальном!
Может, к бесам любовь? Или лучше к бесам свободу?! Ох! Как все запутано!
Хродгейр едет впереди ровной рысцой, я трушу за ним следом.
Наверно, он и не подозревает, какая буря бушует в моей груди. Думает, наверно, об организационных моментах: маршруте, ночлеге, еде… Везет же некоторым!
Когда солнце дотрагивается до горизонта, от отчаянной неясности и сумбура в голове я готова взвыть.
По дороге Хродгейр находит небольшую пещеру с низким входом и впервые за время нашего побега разводит костер.
Уходит на некоторое время внутрь и возвращается со связкой тряпочек. Только когда он эти тряпочки накалывает на заранее заточенную ветвь и укрепляет ее над углями, до меня доходит, что у нас предполагаются летучие мыши на ужин. Ээ… Ладно. Все лучше, чем сырая рыба!
— Осталась ночь пути, — говорит мой спутник, поворачивая шампур с нанизанными тушками. Отблески едва горящих угольков путешествуют по его лицу, рисуя причудливые дорожки.
