— Андрей Анатольевич согласился дать показания? — устало вздыхает Алекс.
— Да. У вас есть фотографии тех лет, Александр? Попросите секретаря прислать групповые снимки.
— Точно. Это хорошая идея.
— Маруся, и ты не удаляла, — встревает мама. Разливает по чашкам чай с чабрецом и ставит поднос на стол.
Стыдоба-то какая… Не удаляла, да. Не могла забыть Сашу, мою работу, наше прошлое… Даже после свадьбы с Ромой оставила фотографии…
— У меня есть папка с фотографиями. Ее отправила мне твоя бывшая секретарша Тоня прямо перед… Перед моим отъездом домой.
Мне и в голову не приходило искать на них Яну. Саша, Вениамин… Я не могу больше молчать. Шрамченко угрожал мне. За Алексом следили, за моими родителями тоже. Он сказал, если я не отдам флешку с документацией фирмы, кого-то убьют. Он мне видеозаписи показывал — на них был Саша… Они каждый его шаг снимали… И моих родителей тоже. Он взял флешку и приказал убираться из города. Я не могла тогда рассказать… Я… Если бы полиция вмешалась, то… — захлебываюсь словами я.
— Я не хотела тебя предавать. Тогда мое решение было правильным. Прости…
Ну вот… Кажется, с плеч свалился еще один камень недосказанности.
Саша закрывает лицо ладонями и замирает, пытаясь вместить в себя услышанное…
Глава 41
АЛЕКС
Признание Маруси словно парализует меня. Мне даже дышать становится больно… Жизнь оказалась грудой рассыпавшихся бильярдных шаров, осколками мечты… Ее словно и нет — разрушена. Собственными глупостью и недальновидностью… Как она может смотреть на меня — так? С нежностью и нескрываемой виной.
Это я виноват, я подонок, не сумевший взглянуть на ситуацию справедливо. Я… Только я…
В ее глазах — обещание… В моих — пустота, тупость какая-то… Я долгую минуту смотрю куда-то в угол и молчу. Мне нечего сказать. Ни при свидетелях. Наверное, мне стоит сейчас побыть одному. Поднимаюсь с места и молча выхожу из кухни.
Маруся воспринимает все по-своему… Все еще чувствует несуществующую вину.
— Алекс, послушай… Прости меня, я никогда бы не сделала ничего такого по своей воле, никогда…
— Марусь, да разве я на тебя злюсь? На себя, — выдавливаю почти по слогам.
Ловлю собственное отражение в зеркале прихожей — бледный, как покойник, осунувшийся… Меня придавила к земле ее правда.
— На себя? — шепчет непонимающе.
— Машка, мне нужно одному побыть… Так больно, если бы ты знала. Не от твоего поступка, а, потому что…
— Ладно…
— Мне столько тебе нужно сказать, но… Потом.
Она неуверенно кивает, а толкаю дверь и выхожу на воздух.
