Понимаю, но подсознательно все равно продолжаю себя убеждать в обратном.
— Я тебя услышал, — Вэл кивает и, обогнув меня стороной, касается дверной ручки. Хочет уйти. Сбежать. Как всегда, сбежать, чтобы ничего не выяснять. Хочет, чтобы поутихли эмоции. Хочет оставить меня здесь одну с чувством вины за эти дурацкие цветы и слова.
— Снова сбегаешь? — бросаю ему в спину.
Кудяков останавливается. Молчит какое-то время, а потом захлопывает дверь, которую успел открыть.
— Всегда сбегаешь от разговоров! — произношу уже тише.
Наблюдаю за тем, как он медленно разворачивается, а потом впивается в меня раздраженным и даже слегка пугающим взглядом.
— Ты меня сейчас сознательно провоцируешь на скандал? — прищуривается, сокращая расстояние между нами до десятка сантиметров. — Зачем? М, Майя? — проводит костяшками пальцев по моей щеке. — У тебя появилась цель вывести меня из себя? — Его губы кривятся в ухмылке. Злой и циничной. — Я не псих, в отличие от некоторых, — явно намекает на Арса, — и могу прекрасно контролировать свои эмоции, столько, сколько это требуется.
Если у нас с тобой все, скажи мне это здесь и сейчас. У тебя есть рот, — склоняется надо мной и переходит на шепот, — только не надейся, что я облегчу тебе задачу и уйду сам, пожелав вам с Мейхером счастья. Слышишь? — вжимает меня в себя, дернув за талию. — Я не добрый самаритянин, Майя. Три года — слишком много, чтобы просто так отказаться от тебя и своих чувств.
Сглатываю. Ощущаю его злость всем телом, а еще страх. Мой страх. Вэл не повышает голоса.
Говорит спокойно. Я бы даже сказала, слишком спокойно для такой нервной ситуации, и это пугает еще сильнее.
А потом, потом меня не то что осеняет, но я вспоминаю слова Арса о том, что он боялся быть собой рядом со мной и что Кудяков этого тоже боится.
Что, если Вэл притворяется? Подыгрывает мне. Хочет казаться лучше, чем есть на самом деле? Что, если все это правда и я снова наступила на те же грабли?
Он ведь и правда никогда не был добрым самаритянином…
У них с Мейхером были одни интересы и развлечения.
Жестокие развлечения.
Смотрю на Вэла. Во все глаза смотрю, а потом спрашиваю:
— Ты поэтому всегда уходишь, чтобы не сказать лишнего и быть в моих глазах лучше, чем ты есть?
Кудяков меняется в лице. Прищуривается, раздувает ноздри и смотрит на меня так пристально, будто в голову залезть хочет.
— Потом поговорим, — чеканит сквозь зубы, снова намыливаясь уйти.
— Сейчас, Арс, сейчас…
Произношу и замолкаю. Накрываю рот ладонью в эту же секунду.
