Кто это был? – встрепенувшись, как почувствовавший свою важность петух, сжал губы Федор. Меня не проняло. От слова совсем.
– Мужик?
Сережа? Мой телефон был у него, пока мы с девчонками горланили песни в баре. Удивительно только то, что Нагорный не рассказал мне об этом. Но это уже другая история и другой разговор. Серьезный такой. Предположительно с криками и руганью. Он у меня обязательно получит строгий выговор и ссылку на диван в гостиной. В гордом одиночестве и без подушки! Что за самоуправство?
– Мужик, Стеф.
Мужик. Так что ты тоже… хороша. И я готов тебе это простить, между прочим.
– Т-ты, прости, что?
Нет, беру свои слова обратно. Вот теперь я охреневаю окончательно! Настолько, что глаза застилает красная пелена, а из ушей начинает валить пар! Уровень злости резко перепрыгивает все мыслимые и немыслимые пороги. До трясучки в руках и скрежета челюсти!
– Ну-ка повтори, – щурюсь я и наступаю. – Что ты сказал?
Шаг.
Еще шаг.
Федор бледнеет и отступает.
Назад.
И еще назад.
– Я… простить. Прощу.
Тебя. Готов.
– Федя, беги, – говорю, закатывая рукава халата.
– Ч-что делать?
– Бежать! – кричу и хватаю с кофейного столика какой-то потертый журнал с лицом Скарлетт Йоханссон на обложке. Замахнувшись, от души швыряю его в сторону рыжеволосого наглеца, который, видите ли, меня готов простить! Меня! Идеальную, всепонимающую, всепрощающую и самую верную из всех верных меня!
Я его убью.
Нет, сначала я его побью…
А потом убью!
Федор пускается наутек.
Я за ним.
Посетители бизнес-форума и гости отеля останавливаются на месте, с удивлением наблюдая за этой картиной.
Я хватаю под руки все, что способно если не убить, то причинить нестерпимую боль, и швыряю, швыряю, швыряю! Журналы, подушки, настольные вазы. Один раз даже, кажется, в голову бывшего полетела чья-то сумочка.
В лобби отеля начинается настоящий хаос и какофония! Администраторы кричат. Охранники мечутся, не зная кого из нас ловить. Швейцарцы зачем-то бегают с сумками. Крики, писки, смех и вой. И прекращает все это безобразие, угадайте, кто?
В тот момент, когда моя рука тянется к тапке – за неимением других потенциальных орудий убийства – меня со спины хватают чьи-то руки.
С хохотом отрывают от земли. Но даже это меня не оставляет. Я продолжаю болтать ногами и молотить по воздуху руками, крича Федору в спину:
– Можешь теперь совать свой язык и другие, кстати, не особо выдающиеся и талантливые части тела, куда хочешь и когда хочешь! Понял?!
– Ты ненормальная! – визжит Федя.
