— Я сейчас временно верну вам контроль над лицевыми мышцами и голосовыми связками, — произнес лекарь тем же спокойным, деловым тоном. — Сможете говорить. Правда, ненадолго — минут на пятнадцать. Потом эффект закончится, и вы снова станете камнем. Цените это время.
«Вернет контроль? Говорить? — мысли Мкртчяна заметались, цепляясь за эти слова. — Неужели это правда? Пятнадцать минут… это шанс! Шанс позвать на помощь, докричаться до кого-нибудь в коридоре, до медсестры, до санитара!»
Надежда, почти угасшая, вспыхнула в нем с новой, отчаянной силой.
Но лекарь, словно читая его мысли, тут же потушил этот огонек.
— Сейчас мы с вами поговорим, — продолжил он, возвращаясь к кровати. — О многом. О вашей болезни. О необходимом лечении. И, конечно, об Ашоте Мурадяне — вон он, кстати, на соседней койке. Помните такого?
Разумовский небрежно кивнул в сторону Ашота.
Мкртчян перевел на него взгляд, и его короткая, яркая надежда мгновенно сменилась холодным, липким осознанием. Он не даст мне позвать на помощь.
Это не освобождение. Это просто другой вид пытки.
Лекарь подошел и ловко ввел содержимое шприца в порт венозного катетера на его руке. Мкртчян ничего не почувствовал. Секунда, две, десять… Ничего. Может, он солгал? Может, это яд?
А потом началось. Легкое, почти щекотное покалывание в губах. Он попытался сжать их и почувствовал, как мышцы едва заметно, но откликнулись.
Затем он смог сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Это ощущение, такое простое и обыденное, сейчас показалось ему настоящим чудом.
Через тридцать секунд его губы отчетливо дрогнули. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный, хриплый сип. Но это был звук! Его звук!
Еще через полминуты он, собрав все остатки воли, смог наконец выдавить из себя слова.
— Что… что ты… со мной сделал… ублюдок?
Голос был чужим — хриплым, слабым, надломленным. Жалкое подобие его властного, привыкшего командовать баритона.
Он ощутил одновременно и пьянящий триумф от того, что снова может говорить, и всепоглощающую, бессильную ярость от того, насколько жалко он сейчас звучал.
Разумовский в ответ даже слегка приподнял бровь, словно искренне удивляясь такому вопросу. Эта реакция сделала его еще более зловещим.
— Я? — переспросил он. — Я вас лечу. Спас вашу жизнь дважды за последние два дня. Сначала от анафилактического шока, потом от разрыва почки. А сейчас пытаюсь вылечить от смертельного аутоиммунного заболевания. По-хорошему, вы должны быть мне благодарны.
