Андрей смотрел поверх меня — на окруживших нас бойцов и только на секунду взглянул мне в глаза.
— Иди, — сказал он.
Я думаю, он хотел бы поцеловать меня — горячо и страстно, как целовал ночами.
— Иди! — дикция поехала, крик стал похож на неразборчивое мычание.
Я начала пятиться, наблюдая, как медленно между нами растет расстояние. Как ветер треплет волосы и рубашку, из-под нее мелькает матовый ствол за поясом. Ему повезло, что оружия не было в руках. Иначе застрелили бы на месте.
Я не хотела уходить с моста.
Понимала, что будет, когда заложница покинет опасную зону… Кому-то он станет звездой на погонах. И, наверное, это правильно.
Объясни это сердцу.
Андрей смотрел на меня, слегка расставив руки. Застыл и не поднимал их, несмотря на требование сдаться. Ветер на мосту вызывал озноб. Ребенок ощущался теплым комочком, прижатом к груди. От страха обмирало все внутри. Андрей не двигался, понимая, что снайпер держит его.
Думаю, он предвидел такой финал — оказаться с другой стороны прицела.
Может быть, надлом, который я видела в нем, стремление к саморазрушению, возникли не из-за того, что случилось с ним в прошлом. Просто он знал, чем все закончится.
По громкоговорителю повторили приказ поднять руки, а он стоял и смотрел на меня.
Я почти вышла из опасной зоны. Ко мне подбежали сотрудники полиции, пытаясь увести за ограждение. Между нами уже немалое расстояние. Фигура Андрея стала темной на фоне заходящего солнца. Он все медлил, несмотря на приказ. Я понимала, почему он не поднимает рук.
Андрею светит пожизненное. Он сыграл последнюю партию — и проиграл. Его варианты один хуже другого. Он слегка повернул голову, глядя на гладь реки. Один шанс на миллион: успеет добежать, спрыгнуть? А что потом?
— Подними руки, — произнесла я онемевшим ртом. — Подними, я прошу… Не прыгай, ты разобьешься.
Мне хотелось кричать, биться, как бабочке об стекло, но я стояла, глядя сквозь горизонт. Даже на его неживых глазах не могла сосредоточиться, не могла их вспомнить.
Подними. Просто сделай это, не вынуждай меня с этим жить. Не заставляй в себя стрелять.
Пожалей меня, если себя не жалко.
— Андрей, — прошептала я. — Пожалуйста, сдайся.
Резко подавилась слезами: я понимала, что сейчас будет. Его не будут уговаривать вечно. Я поцеловала ребенка в макушку и зажмурилась, чтобы не смотреть, но этот чертов силуэт въелся в глаза.
До сих пор помню ироничный взгляд, склоненную набок голову, кривоватую улыбку.
