Но успокаивали эти мысли плохо: а вдруг все же? Что делать? Вульгарно опорожнить в ночную вазу содержимое желудка? А если яд уже впитался в кровь, как это бывает со змеиным? Но ведь на сей раз не было укусов… Бежать к доктору Кравченко? А сможет ли он помочь, в особенности если сам из этих?
Он все же вытащил из-под кровати ночную вазу и, как можно глубже засунув в рот два пальца, опорожнил желудок так, что тот едва не вывернулся наизнанку. Все это время, пока он стоял на четвереньках над урыльником, за спиной слышались рычание и голоса, мало чем схожие с человеческими:
– Страшно, маленький? Ну, теперь не уйдешь…
– Сожрем, растерзаем, и девку твою сожрем…
– Косточки мягкие, нежные, хрустнут легко…
– А то изнасилуем сначала, хы-хы-хы! Не все ж тебе одному!
Он поднялся на ноги почти спокойно, подумав, сел в кресло, закурил – ну, истины ради, пальцы самую чуточку подрагивали, но это, скорее всего, не от страха, а от неожиданности.
Сидел и смотрел на волков, а они толпились тесно, едва ли не как стадо баранов, изрыгали всякие гнусности насчет него и Ванды.
Как он ни прислушивался к себе, не ощущал никаких признаков близкого удара – сердце стучало самую чуточку чаще, и только. Страх понемногу отступал, стало где-то даже и любопытно.
Вперед протолкался один, огромный, самый страшный – потому что шкура с него была содрана начисто и зрелище было неаппетитное. Разинув пасть, хрипло заворчал:
– Помнишь меня? Твой отец меня убил, а канавинские мужики ободрали. Сейчас я тебя обдеру, паршивец!"
"Ну да, конечно: это было самое жуткое воспоминание из детства.
Они тогда с отцом и его коллегой поехали на прииск «Хвалебный», там задержались, возвращались затемно, и за санями погнались волки. Волков в ту зиму почему-то развелось видимо-невидимо, а с пропитанием в тайге в тот год было наверняка плохо. Доходило до того, что самые осатаневшие пару раз врывались в деревни средь бела дня, а ночью хватали собак, пытались залезть в овчарни и хлевы, так что мужики, собравшись вооруженной ватагой (а в Сибири ружье в каждой избе), по очереди обходили улицы.
Ахиллес, тогда восьмилетний, запомнил этот страх на всю жизнь – освещенная полной луной дорога, храпящая тройка, по сторонам и сзади, совсем близко от саней, мелькают поджарые серые тени, горят глаза, отец и его коллега яростно палят в ближайших из своих «Смит-Вессонов»… Волков было с дюжину, половину инженеры перебили, остальные в какой-то миг, словно по команде, отстали.
