И довольно близко вокруг Самбарска – девять сел… Это сколько у нас получается? – Почти не раздумывая, со сноровистостью привыкшего вычислять в уме купца он протянул: – Тридцать три… Это ж все надо объехать, во всех книги посмотреть… Сколько времени отнимет? Да и не покажут книги человеку с улицы, тут полиция нужна, а в полицию нам с вами не с руки, тут опять-таки Истомин нужен… Что вы ухмыляетесь?
– Митрофан Лукич, – сказал Ахиллес с долей укоризны. – Уж вам-то некоторые вещи знать надлежит, как «Отче наш»… Уж вы-то за свою жизнь столько «благодарностей» оставили в самых разных местах… Неужели с полицией не управитесь? Ни за что не поверю.
Дело, в принципе, несложное и никаких неприятностей полиции не сулящее – ну вот возникла у них надобность проверить церковные книги, и докажи ты обратное… Околоточного Сидорчука ведь знаете? Толковый малый, можно и его привлечь. Можно и в консистории соответствующую бумагу взять – дескать, есть такая надобность… Уж там-то, все знают, взяточник на взяточнике.
– А ведь точно! – сказал воспрянувший купец. – Что-то я и не подумал… В самом деле, так оно проще всего… – Он с сожалением покосился на недопитую бутылку и встал. – Сейчас же пойду и к приставу, и в консисторию. – Он погрозил могучим кулаком куда-то в пространство. – Еще зальем сала за шкуру прохвосту этому! И если найдется что неправильное – потрачусь, но и пристав и консисторские у меня забегают как ошпаренные! Душу выну из мерзавца!
– Подождите, – сказал Ахиллес. – А сами эти бумаги в церкви остаются, вы не узнавали?
– Узнавал.
Не остаются, их венчанные с собой забирают. В книгу их записывают, и все. Это вы к чему?
Ахиллес задумчиво сказал:
– Какие бы бумаги ни были, Качурин их наверняка тут же спалил. Хитрости у него на это хватит. Нет бумаг – меньше улик…
– Ничего, не отвертится и так. В Сибирь загоню, пусть там с медведихами венчается, ежели у них такое желание возникнет…
После его ухода Ахиллес позвал Артамошку, велел отдать Никодиму двугривенный и сказать, что занятия на сегодня кончены, – а потом снести назад в чуланчик все принадлежности.
Сам же после некоторого раздумья наполнил лафитник и выпил, обстоятельно закусив. Настроение, сквернейшее после утреннего разноса и возникших в связи с этим неизвестных, но безусловно неприятных перспектив заметно поднялось. Крайне походило на то, что в деле Качурина еще не поставлена последняя точка, и нет пока что оснований считать себя проигравшим, как он решил было.
