Поддавшись искусительному совету, он посмотрел на Ванду как на женщину…
И перед ним открылась некая бездна, куда ухнуло здравомыслие, а на смену ему появились кружившие голову и бросавшие то в жар, то в холод переживания, в которых он не мог толком разобраться. Он не знал, была ли это любовь, но твердо знал другое: никогда в жизни он больше не сможет относиться к Ванде равнодушно. И никогда не сможет выбросить ее из своих мыслей, какое-то место в сердце ей отведено. Быть может, это и была любовь? Он не знал и совершенно не представлял, что ему желать.
А уж при попытке представить Ванду в своих объятиях в голове поднималась такая буря, что становилось страшно за здравый рассудок.
И вот теперь эта записка…"
"В конце концов после долгих – и тягостных, что скрывать, – размышлений он твердо решил идти. Даже если предстоит столкнуться с розыгрышем, неважно чьим, тимошинской ли компании или Ванды – это не та ситуация, когда жизнь предстает конченой и ничего нет впереди. Можно пережить без особых сожалений, без малейшей душевной боли…
Он вышел заблаговременно, рассчитав время так, чтобы дойти до входа в сад неспешным шагом минут за десять до условленного срока – самый подходящий временной интервал, не означает ни нетерпения, ни легкомысленного отношения к назначенному свиданию.
Всё в рамках этикета…
Сапоги начищены Артамошкой до зеркального блеска. Вместо летней рубахи – Артамошкой же тщательно отутюженный белый летний китель (денщик, когда ему казалось, что Ахиллес на него не смотрит, не мог убрать с лица улыбочку – три месяца назад происходило примерно то же самое).
В качестве «дедовского оружия»[54], как обычно, – пехотная офицерская сабля, принадлежавшая некогда двоюродному деду, отцу дяди Пантелеймона, так навсегда и оставшемуся штабс-капитаном, не вернувшегося с бесконечной Кавказской войны, когда дяде не было и семи…
Ко входу в городской сад – лишенному ворот, огражденному с двух сторон высокими вычурными башенками – он подошел почти в назначенное для себя время.
Стал прохаживаться справа от входа, неторопливо, борясь с искушением поглядывать на часы, – учитывал, что за ним могут наблюдать сверху, с той скамейки, и не хотел выказывать перед кем бы то ни было нервозность. Для себя он определил все четко – учитывая, что дамы склонны на свидания опаздывать, ровно в десять минут пятого решительно уходит, все это время продолжая расхаживать столь же неторопливо.
