— Ты ешь, ешь. Я тебе завтра с собой пирожка дам. Ребятишек наших на ноги поставила, спаси тебя Хранители. Экая хворь пришла, насилу сдюжили! Говорят, и в Лущаны она же наведалась. Я было не поверила — там у лущанской вдовушки мужик — колдун. Этот ли не упредит! Чай постоянно наведывается, никого не стыдится, срамота одна. А она-то, бесстыжая, еще и дите от него прижила. Мне старостиха лущанская рассказывала. Мужик, как ворон — черный, угрюмый. Взгляд тяжелый. Такой ежели на праздную глянет ненароком, так дите скинешь…
Целительница хмыкнула.
Ее никогда не развлекали сплетни, тем паче сплетни про насельников Цитадели, которых темные селяне по простоте душевной почитали чуть не самими Встрешниками. Но… обережник с семьей? Постоянно наведывающийся к женщине, родившей ему ребенка?
Черный.
Уж не Ихтор ли? Лекарь себе на уме. От такого чего угодно дождешься.
— Колдун-то какой из себя? — спросила Майрико.
Баба махнула рукой, обрадовалась, что может поделиться с заезжей странницей чем-то, чего та не знает.
— Страшный, как Встрешник! Пол-лица, почитай и нет. Чего только Дарина нашла в нем? Ну разве что нравится жить, как у Хранителя за пазухой — ни горя, ни беды не знать.
Крефф улыбнулась. Ай да Ихтор…
— Страшный? Одноглазый, что ли? — спросила она, уже зная, каков будет ответ.
— Какое там! Одноглазый… Два глаза. И ни в одном совести.
У Майрико похолодело сердце. Черный. С обезображенным лицом. Черный не волосом. Одежей. А такой крефф в Цитадели был только один.
Клесх.
Просторная горница покачнулась перед глазами. Нет. Не он. Не может того быть. Мало ли ратоборцев! И все почти обезображенные. Может ведь к неведомой Дарине ездить и обычный сторожевик. Нет. Это не Клесх. Но в голове шумело, и рука, держащая кружку с молоком, задрожала.
— Далеко ли до Лущан? — негромко спросила Майрико. — Там я не была. Детей ихних надо бы посмотреть.
30
Она дожидалась, покуда хозяйка отправится топить баню.
Так часто Майрико не изворачивалась никогда в жизни.
Обошла приветом старосту, напустившись на мужика, что, де, не отправили в Цитадель сороку, не известили, что дети хворают. И отправилась жить, будто в первую попавшуюся избу.
А на самом деле — в четвертую от тына. Все, как Скоряна рассказывала.
Целительница хотела видеть детей. Она бы по их чертам узнала все об отце, без расспросов и догадок. Но детей не было. Дома оказалась только хозяйка. Молодая и такая красивая, что у лекарки сжалось сердце.
