Млада, поставив на стол кринку с квасом, утянула с собой Стояну, чтобы не слушала, да и не видела, как деревенского голову сестрица родная почетом обносит.
Отец завел разговор о Неруновом житье-бытье: как валят лес, как дела в кузне, не болеет ли кто из внуков, здорова ли сноха непраздная?
А Лесане пуще неволи не хотелось сидеть в душной избе да разводить треп по чину.
— Ты, отец, не забыл, зачем староста пришел? — устав от порожней болтовни, спросила дочь.
Юрдон нервно дернул кадыком.
Он-то не забыл, но не по порядку это. Вперед о делах насущных поговорить надо, о ближних справиться, а уж потом только к делу переходить. Но, видать, в Цитадели все иначе. Тяжко такое знание давалось. И срамно было мужику, что дочь — немужняя даже — может отцу приказать, а он и слова поперек не скажи. Да только с обережницей не поспоришь.
Лесана тем временем протянула старосте грамоту. Нерун неторопливо развернул ее и уставился в ровные письмена. Читать он не умел, но знак Цитадели — сорока, тисненная на деревянной привеске — был знаком каждому.
Пошевелив для пущей важности губами, староста бережно свернул грамотку и убрал за пазуху.
— Все понял, что написано, или прочесть? — Лесана знала — в деревне грамотеев не было.
— Ты письмена разумеешь? — ахнули мужики.
— Выучили, — сухо ответила девушка.
Отец было сунулся спросить, зачем девке этакие знания, но стушевался, вспомнил, что по приезде всякий насельник Цитадели внимательно изучал все свитки, хранящиеся в веси.
А иной раз делал в них и пометки какие. Вот когда Лесану забрал крефф, он в грамоте старой тоже что-то нацарапал. Пес его знает — что именно. Спрашивать побоялись. Раз пишет — знамо дело, надо зачем-то, а уж зачем — не мужицкого ума дело.
— Там говорится, что отныне с веси обережники будут взимать лишь половину цены, — сказала девушка мужчинам.
Кузнец покраснел, стушевался и стал прощаться. Он уже повернулся к дверям, когда в спину донеслось:
— А ты, староста, ничего не забыл?
Голова оглянулся и встретился глазами с ледяным взглядом.
Не девки, что он знал семнадцать весен, а ратоборца, кой был ему незнаком. Ни гнева в том взоре не было, ни обиды. Только сила, да такая, что волей-неволей сломаешься. Вот и он сломался. До земли поклонился, от всей веси благодаря Лесану, что потом и кровью своей выслужила поблажку в уплате.
— Ступай, Нерун.
