Покажем со двора— точно беду приманим. Мы не зверье, нам с места ныне сняться— гибель верная. Надо глядеть за ним. Я не дам согласия охотиться вместе. Но к себе мы их пустим. Они ведь просят приютить Стаю, а не вожаков. Поглядим, есть ли там кто в ясном разуме. Такие как Серый долго не живут.
Мужчины переглянулись."
"Дивен медленно поднял голову:
— Если это он на детей Охотника вывел…
— Охолонись. Мы того наверняка не знаем. Нам теперь думать надо, как баб и ребятишек спасать, как выжить, как кормить их…
— Да? И как же? — вспылил Мирег.
— Мы по тройке в седмицу уходим, чтобы Стаю окормлять. А если эти тут приживутся, так и знай— приведут облаву! Где волки— там смерть! Пойдут рвать окрестные деревни, никакая Черта не убережет!
— Не пойдут, — с тихой грозой в голосе сказал Зван. — Чай, мы тут не девки красные. Сумеем за себя постоять. Серый в эти пещеры и на шаг не войдет, пока обо всем не условимся. Вожак слово нарушить не может, иначе собственная Стая его же и загрызет.
Снова поднял голову Дивен:
— Узнаю, что он…
— Сам убью, коли узнаю.
— Зван поднялся на ноги. — Глядите во все глаза. И ищите среди волков его тех, в ком людское осталось. В них нам, случись что, поддержка будет.
76
Тамир лежал на лавке, будто покойник — вытянувшись во весь рост, с восковым застывшим лицом. Однако грудь едва заметно поднималась и опускалась. Жив.
Сутки уже миновали, но колдун не открывал глаз и лучше ему не становилось. Лесана вспоминала, как безо всякого стыда раздевала его, стаскивая сырую грязную одежду, как протирала влажной тряпицей, пропуская через пальцы Дар.
Сила просачивалась сквозь его кожу, но та все одно оставалась холодной, как у лягушки.
И что делать, девушка не знала. Прикладывалась ухом к едва вздымающейся груди, слушала слабо бьющееся сердце и понять не могла — то ли спит Тамир, то ли умирает. Он не метался в бреду, ничего не слышал. Только серебристые линии змеились по телу. Лесана обводила их пальцами, не понимая, что это.
— Мама, погляди…
— Что, доченька? Что глядеть? — Млада всматривалась, но… ничего не видела.
— Отдохнула бы ты. Сама вся белая.
— Отдохну.
И девушка снова прикладывала узкие ладони к груди колдуна, и снова с пальцев струилось бледное сияние.
— Покушай хоть… — подходила мать, подносила миску теплых щей, гладила по голове.
Дочь не понимала сперва, с чего вдруг нежности столько в Младе, до сей поры глядевшей чаще с осуждением, нежели с лаской? Потом вспомнила — и сообразила.
