И больше тоже не поднялся.
Только Малой по-прежнему стоял, не в силах сделать ни шагу, и глядел на неподвижную девочку, в открытых глазах которой застыло по маленькой луне. А в следующий миг левое плечо ему обожгло, словно в кожу втравили горящую головешку. Мальчик упал, растянулся на земле. От страха и боли даже не сразу смог перекинуться, а когда смог, серой тенью метнулся прочь.
Лес превратился в запахи и смерть. Ярец мчался, унося в плече стрелу. Он петлял и кидался, прыгал из стороны в сторону, не понимая скудным детским умом, что никто за ним— подранком— не гонится, что стрелять в такой чаще, да еще в темноте— дело зряшное.
Страх гнал и гнал его.
А когда пригнал обратно к пещерам— едва живого, покрытого пеной и кровью, горизонт уже начал светлеть.
— Ярец! — Батя подхватил его на руки, гладя измученную морду. — Малыш…
Он никогда не говорил так ласково. И волчонок заплакал. От облегчения и страха. Потому что знал: следом за ним бежит девочка с луной, блестящей в зрачках, и стрелой, засевшей в горле.
И бежать она за ним будет всякую ночь и всякий день, въяве и во снах. И она никогда не умрет. И не оставит его в покое. Потому что он виноват перед ней, и эту вину не искупить.
— Серый! — Вожака волколаков рывком развернули куда-то в сторону. — Он уходил не один. Где остальные?..
Голос Звана осип от горького предчувствия беды.
Оборотень взглядом показал на сломанную стрелу, торчащую под левой лопаткой щенка.
— Остальные вряд ли вернутся…
И Малой заплакал еще горше, когда увидел, как помертвело лицо стоящего рядом с вожаком мужчины.
"
"— Зря вы меня гоните, — донесся откуда-то издалека голос Бати. — Отсидеться под землей не получится, Зван. Лучше соглашайся, пока не потерял всю Стаю.
А больше Ярец ничего не услышал. Потому что умер.
61
С самого утра зарядил нудный моросящий дождь. Дорога раскисла, ехать приходилось шагом. Низкие тучи повисли над лесом, будто решили остаться тут навек.
Зюля уныло тряхнула отяжелевшей от воды гривой.
— Устала, девочка… — Лесана потрепала лошадь между ушей и свернула с дороги.
Вот-вот начнет смеркаться. Надо устроиться на ночлег.
Мокрый до нитки Белян вытер со лба дождевые капли и поплелся следом. Натянутая между его поясом и седлом Охотницы веревка не давала пленнику отстать. Он так и тащился, будто пес на привязи — сырой, несчастный, понурый. Горбился от тоски и страха. Ждал привала, потому как смертельно устал, и в то же время боялся становиться на постой с обережниками. Знал: начнут мучать.
