Поворачивалась то так, то эдак, ловила взглядом отражение, поправляла лоскутки ткани и перышки в кудлатой голове.
Здесь и нашел ее Ихтор.
— Ты где была? — встряхнул блаженную лекарь. — Я всю крепость обошел, покуда тебя сыскал. Дел у меня иных нет, что ли?
— Дак чего меня искать? Я ж не бусина, под половицу не закачусь, — удивилась девушка.
— Еще раз улизнешь — выпорю без всяких разговоров, — склоняясь к ней, раздельно проговорил крефф. — Поняла?
Она покраснела и кивнула, а сама непроизвольно потерла то место, которое уже натерпелось от Донатосова сапога.
— То-то же, — сказал целитель и добавил: — А теперь к Главе пойдем. Пусть решает, куда тебя девать, горе луковое.
40
Нэд был найден на ратном дворике, где задумчиво смотрел, как Дарен с Озброй гоняют первогодков. Лицо у Главы было хмурым, брови сошлись на переносице.
— Скачут, как кобылы беременные… — пробормотал он и повернулся к Ихтору. — Опять ты с ней? Обневеститься, что ли, надумал?
Целитель досадливо поморщился:
— А куда ее девать? Ты ее в поломойки отрядил — так служки прогнали, говорят, нет в ней ни ума, ни сноровки.
Отрядили к искройщикам, те тоже жалуются, мол, поручение дашь ей, так и пропадет до вечера, или не сделает ничего, или напакостит не со зла. На скотный двор отправили, там скотина пугается, видать, девка волками навек пропахла. И что прикажешь? Волочу ее за собой, как хвост, а только отвернусь — уже сбежала, уже где-то егозит.
— Ты его не ругай, дяденька, — ласково заговорила Светла и подошла поближе к смотрителю.
Рослый крефф как скала возвышался над дурехой. А та без страха смотрела ему в глаза и безмятежно улыбалась. Так, как могут улыбаться только дети и блаженные — без ума и смысла, с одной душой.
— Не ругай, он ведь не виноват, что я глупая такая. Да и ты себе сердце не рви, — забормотала дурочка, обходя Нэда по кругу. — Любит она тебя, любит. Но все бежит. Не одну пару сапог стопчешь, пока догонишь. Она ж у тебя как речка быстрая.
— Ты чего мелешь? — растерялся Глава. — Какая речка? Какие сапоги?
— Обыкновенные, — улыбнулась скаженная и вдруг вцепилась в ремень воеводы.
— Ой, опоясок какой у тебя справный! Но душит он тебя. Душит. Потерпи, родненький, потерпи. Скоро все кончится. Вздохнешь спокойно. Не горюй. Вот держи, — она пошарила в кармашке передника и достала оттуда глиняный черепок. — Держи, держи, миленький, у меня еще есть.
Глава стоял — дурак дураком — посередь ратного двора с осколком старой миски в руке и молчал. Глядел на скаженную и… завидовал.
