И сестрам приданое справит. Девки, правда, боялись его, не понимали, но любили — благодарность оказалась наипаче обожания. Однако когда мать умерла, брат с ними больше не виделся. Уже лет двадцать прошло. Денег отправлял с оказией, сам же не ездил. К чему?
Крефф дернулся, поняв, что привалился спиной к мощной ножке стола и начал задремывать. Тьфу, сморило. Он поднялся. Нынче все через усилие. Тошно, маетно, душа себе места не находит. И усталость… Усталость с каждым днем растет, иной раз и думать сил нет. А надо ж ведь за дураками малолетними следить, чтобы не набедокурили и руки на себя не наложили, как целительница та малахольная, которая с башни шагнула.
А еще… жил в душе страх. Гаденький суетный страх, который заронила Лесана. Страх, что однажды Дар не отзовется и покойник не встанет на глазах первогодков. Теперь всякий раз, когда приходило время призывать силу, крефф замирал и только благодаря недюжей воле душил в себе бунтующий ужас.
Страх разъедал рассудок. Не давал покоя. Что если лишится наузник сути своей? Куда подастся, утратив ремесло? Как жить будет? Да и будет ли? А если будет, то зачем? Чего для? Верно, не для чего.
— Ну хоть высплюсь, — пробормотал обережник, толкнул дверь мертвецкой и тут же споткнулся о кучу ветоши, сваленной у самого порога.
Колдун кое-как устоял на ногах и лишь теперь увидел — груда тряпья оказалась человеком. Девкой.
Светла.
Хранители спаси."
"Каких еще грехов он в этой жизни наделал, коль такое наказание ему отмеряли?
— Чтоб тебя Встрешник три раза да через колено! — выругался крефф, и в сердцах поддал продирающей глаза девке сапогом под то место, на котором она сидела.
— Не ругайся, свет мой ясный, не ругайся, — залепетала скаженная. — Я вот поесть тебе принесла, а то ты в трапезной-то и не появлялся…
И дурочка достала из кармана передника зачерствевшую горбушку.
— Прибью… — прошипел колдун, отталкивая от себя руку, держащую ломоть.
— Прибьешь, родненький, прибьешь, — согласилась юродивая. — Только поешь сначала. Откуда силы-то набраться? Вон еле ходишь.
Крефф почернел лицом, выругался, помянул Хранителей, пихнул дуру в сторону и ушел.
А Светла, сжимая в одной руке краюху, а другой держась за осклизлую стену, тихонько кралась следом. И с каждым шагом ее спина распрямлялась, как у всякого, кто твердо идет к поставленной цели и не собирается отступать. Во дворе Цитадели скаженная подошла к колодцу, не обращая внимания на раззявивших рты послушников, и стала любоваться на себя в деревянную бадью.
