Но, видимо, такое количество пленников для аула было внове, поэтому с той стороны оказался не солидный амбарный замок, а просто упертая в перекладину полотна крепкая палка. На то, чтобы заставить её упасть, ушло минут пять интенсивного, хотя и аккуратного раскачивания двери. Не хватает только при попытке бегства перебудить всех жителей. Палку Макс поволок с собой, оружие так себе, но хоть что-то.
Воздух на улице отнюдь не собирался пьянить ароматом свободы, поэтому останавливаться, чтобы им подышать, парни не стали.
Зато тут было чуть светлее. Конечно, до полноценного рассвета ещё час, а то и полтора, и это плохо. Бежать белым днем вообще затея дохлая, но боевики днем стараются особо на глаза российским военным не показываться, сохраняя хотя бы видимость законопослушности. Те точно так же делали вид, что им верят. Потому что иначе может так получиться, что после зачистки жить тут будет просто некому. А оставлять за собой выжженную безлюдную землю никто не хотел.
Небо полностью затянуло тучами, так плотно оккупировавшими горизонт, что с трудом получалось рассмотреть даже свои руки вплотную поднесенные к лицу.
В домишках было все так же темно, разве что где-то впереди сквозь сизо-черную мглу подслеповато поблескивал огонек. Наверное, все же кого-то оставили сторожить пленников."
"Сашка перехватил мальчика за плечо, одновременно прижав пальцы к его губам, чтобы болтовней не выдать своего присутствия. Тимофей сначала медленно кивнул, а потом мотнул головой, и Чернышов отпустил пацана.
Если он смог не просто выжить, но и пытался убежать, значит, не совсем безнадежен. Хотя, вполне возможно, ему просто это позволяли, упиваясь паникой и растерянностью жертвы. Дать иллюзорную возможность вырваться на волю, а потом снова запереть, да ещё и жестоко наказав. Тут ещё и не такое случается…
Огонек светился в небольшой лачужке, которую домиком и назвать-то не получалось. Только когда приблизились почти вплотную, стало понятно, для чего она предназначена – пожилая сгорбленная женщина в свете висящего под самым потолком фонаря собиралась печь лепешки.
Каменная печь, исходящая даже не теплом, а жаром, и запах хлеба.
Сразу же захотелось есть, от этого аромата пришлось несколько раз сглотнуть слюну, но подкрасться незаметно не получилось – женщина повернулась и посмотрела в упор на Максима. Тот от неожиданности на секунду растерялся, так и замерев на полусогнутых ногах. А испещренная морщинами старуха уже открыла рот, чтобы закричать.
