Он заявил, что убийства в банде совершал единолично. И солдат, и китайцев. Судья начал допытываться, зачем Тертий совершал садистические действия. Законник никак не мог понять такой жестокости…
— А папаша меня еще мальцом научил, — глупо ухмыльнулся Чума. — Ну и пошло дело.
— Тебе нравилось мучить людей?
— Ага.
— Но почему?
Во взгляде маньяка появилось что-то такое, от чего чиновников передернуло… В камере повисла тягостная тишина. Затем Почтарев пожал плечами и сказал:
— Черт, видать, таким сделал. Я сам удивляюсь, как меня земля носит? А ведь носит, и не проваливаюсь.
— И раскаяния нет? И жалости?
— Не-а. Отпусти меня — я опять за тесак возьмусь.
Вдруг глаза арестованного налились чем-то черным, и он закричал надрывно:
— Не проваливаюсь. А должен! Ну где ваш Бог? Куда он смотрит? Ась?!
Но истерика быстро кончилась, и Чума забубнил, что люди стервецы, они его спортили с малолетства, а сам он вовсе не злой…"
"Алексей Николаевич сидел молча и разглядывал это поганое существо.
Ведь чистый, беспримесный нелюдь! И едва достиг совершеннолетия… Каких дел он еще бы натворил, если бы сыщики его не остановили? Вурдалак, отбраковка человеческой породы. Сбой в теории эволюции Дарвина. Лицо Чумы, еще молодое, уже носило на себе печать пороков. Угри, нечистая кожа, ранние морщины. Наверно, или триппер, или сифилис… На вид обычная шпана, каких в России тысячи. Но два приличных человека вынуждены были ехать за десять тысяч верст, чтобы изловить тварь. Что теперь? За убийства солдат его непременно повесят.
Вряд ли удастся злецу сбежать из камеры смертников. Надежнее, конечно, было бы его пришибить, но сейчас уже не получится. Хоть бы он сам себя порешил…
Еще сыщик размышлял о том, что никогда прежде у него не было таких ничтожных противников. Лишь Погибельцев мог претендовать на некоторое значение в фартовой среде. Пусть не «иван», но имя-то он имел. А его подручные? Рядовые гайменники, тупые, заурядные, таких в любом притоне наберешь дюжину… Но на каждом из них кровь.
Жертве все равно, кто лишил ее жизни, «иван» или рядовой бандит. Да, пушка стреляла по воробьям. Осознание этого было сродни унижению. Зато теперь выродки никого больше не убьют.
Лыков ушел с допроса опустошенный. Много он видел всякой грязи, но такой тип попался ему впервые. Статский советник поделился впечатлениями с помощниками и сказал:
— Зачем ему жить? Своими руками удавил бы.
— Его и без вас удавят, по закону, — напомнил Сергей.
