Я сегодня такое пережила… Мне так плохо, папа Паша… Вы бы знали, кого я оперировала. – Жалко протягиваю я. Тянусь за кухонным полотенцем, висящим на крючке и смачно высмаркиваюсь.
– И кого же? – хмурится Павел Иванович. – Давай-ка чайку тебе налью, дочка. С медом. А, может… У меня коньячок есть. – Старик хитро тянется к обувной коробке, лежащей на кухонных антресолях. – Спрятал, чтобы Галя не ругалась.
– Давайте. Только совсем немного, мало ли… Не удивлюсь, если главный разбудит меня среди ночи и вызовет к этому… к этому… В общем, из-за него погиб Паша.
С ним мы столкнулись тогда…
– Матерь Божья… – старик грузно оседает на табурет. Наливает в чайные чашки коньяк – себе и мне. Выпивает залпом. – Но ты не переживай, Сонечка. Ты ведь себе не принадлежишь. Ты врач, связанный клятвой. Знаешь, как врачи поступали на фронте? Они ведь и врагов оперировали. Эх… Он человек, Барсов этот. Что с ним приключилось-то?
– Не поверишь, пап. Авария. Все-таки бог есть… Все он видит.
– Ну, не надо ему зла желать.
Неспроста ведь следователи не признали Барсова виновным в аварии с Павликом. Да и Паша… Он же нетрезвый был. Что уж теперь… Ох, ох… – сетует старик.
– Как Барсик, пап? Гуляли сегодня? – произношу бодро. Коньяк разливается по телу приятным теплом.
– Да, он спит уже. Я укол сделал.
Мы желаем друг другу спокойной ночи. Папа Паша пробирается по темному коридору в спальню, я юркаю в душ. Включаю горячую воду и энергично трусь мочалкой, словно стремясь очиститься от дурных мыслей.
Если ты только вода могла их смыть… Закрываю глаза, переносясь мысленно в снежную новогоднюю ночь, нарядно украшенный зал, пушистые ели, выстроенные вокруг загородного клуба, как солдаты… Павлик фотографирует меня возле пылающего камина, а я сжимаю пальцами хрупкую ножку бокала с шампанским.
– Софа, выпрями спину, – командует он. Приседает на одно колено и щелкает меня. – Ну вот, покажу на кафедре фото своей жены, чтобы молоденькие аспирантки меня не домогались.
Нет, лучше не так, – широко улыбается он, запуская пальцы в густую челку. – Я его распечатаю и поставлю в рамку на столе. Ты у меня такая красавица, Сонечка… Я тебе люблю.
– Ну что ты выдумал, Тарасевич. Ты кремень – уж мне-то не знать.
– Зато ты, Сонька, все время держишь мужа в тонусе. Вон, Арзамасов опять на тебя, как побитая собака смотрит… Любуется. Того гляди, слюни потекут от желания.
– Перестань, Паш. Не ревнуй. Я только тебя люблю.
