В письме же Виктору обещали не протез, а полноценную руку, способную не только выполнять все нужные движения и действия действовать, но и ощущать пальцами, ладонями, не хуже чем та, что была утеряна. Правда, с виду новая рука будет в точности, как у Гоши – корявая, покрытая потрескавшейся корой, с узловатыми, неровными пальцами-сучками.
Ева осторожно провела кончиками пальцев по обнажённой груди сетуньца.
- Тёплый… - хрипло сказала она и нервно сглотнула. Ей явно было не по себе.
Пальцы её скользнули дальше, туда, где бугристый шрам от ожога переходил в корявую дубовую кору.
– И здесь тоже… тёплый.
Гоша неловко, бочком, оттеснил её прочь от вросшего в дуб сетуньца.
- Навестили страдальца – вот и хорошо, вот и довольно. – бормотал он. Не до вас ему сейчас. И долго ещё будет не до вас. Вот обратно пойдём – ещё раз навестим, а сейчас пора нам. И так задержались из-за пруда этого гадского…
Ева неохотно подчинилась. Виктор шёл вслед за ней, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться.
- Кстати! – женщина остановилась и щёлкнула пальцами.
- Хорошо, что ты напомнил: мне тут надо депешу одну отправить. К вам сюда почтовые белки ведь не заглядывают?
Гоша развёл руками.
- Нельзя им. Ты вот что: мне отдай, я выйду за границу Урочища, передам. Тебе срочно надо?
- Хотелось бы прямо сейчас. А может, я сама?..
- Не… Гоша помотал головой так энергично, что клочки мха и кусочки коры снова полетели во все стороны. – По второму разу Запретный лес тебя не пропустит. – Пиши своё письмо и говори, кому. Я всё устрою в лучшем виде.
***
2054 год, осень
Московский Лес,
Недалеко от Живописной ул."
"- Вам, молодой человек, надо знать, что делает старый Шмуль в таком трефном месте? Так слушайте ушами, что я имею сказать. Вы в курсе, почему евреи умные? Когда Создатель делал Свой Народ, он отбирал у них глупость. Так её же надо было куда-то потом поло̀жить! Поэтому он отбирал дурость у девятисот девяноста девяти евреев и отдавал её всю тысячному. И он уже вышел такой дурной, что Небо смеялось и плакало, глядя на этого шлемазла…
Шинкарь старательно копировал выговор одесского привоза, как представляли его во все времена его москвичи, судящие о предмете по Бабелю, одесским анекдотам, да полузабытому, ещё начала века, телесериалу «Ликвидация».
А может, и не копировал – те за два с лишним десятка лет, что шинок простоял здесь, между Живописной улицей и заросшей огромными чёрными вётлами набережной Москвы-реки, «одесский» говорок въелся в натуру владельца заведения.
