Мы откровенно поговорили, стали созваниваться. Ну и, мд-да… хм…
– У нас роман, – смутилась Ксения, – ничего зазорного в наших отношениях нет, мы оба свободны.
– Вот только Герасим третий лишний! – сердито буркнул Орлов.
Я удивилась до сих пор ни разу не прозвучавшему имени.
– Герасим? Это кто?
Лев рассмеялся:
– Про Муму читали?
– Только в школе, сюжет так меня расстроил, что я больше ни одного рассказа или повести Тургенева не открыла, – призналась я.
– Геннадий типичный Герасим, – заявил Орлов.
Иван Никифорович поставил перед Эльвирой чашку с капучино.
– Интересное сравнение, но, на мой взгляд, ничего общего между сыном Ксении и немым дворником, человеком большой физической силы, нет.
– Есть, – возразил Лев Владимирович, – он такой же идиот. Сначала что-то сделает, а потом думает: «Е, что я натворил». И идет разбираться, отчего выходит только хуже.
Коробков встал, взял из кофемашины кружку с кофе и протянул ее Ксении.
– Оригинальная трактовка образа Герасима.
– На мой взгляд, совершенно верная, – уперся Орлов.
– Идиот помешался на своей собаке, сначала исполнил приказ барыни, а потом решил ей отомстить. А Геннадий рехнулся от ненависти к Шляхтиной-Энгельман. Но у него, в отличие от дворника, есть «мохнатая лапа», которая всегда ему поможет, поддержит, из дерьма его вытащит, умоет, пожалеет, денег даст.
– Под «мохнатой лапой» вы имеете в виду Ксению Федоровну? – уточнила я.
– Конечно, – фыркнул Орлов. – Здоровенный мужик сидит на шее у матери. Изображает из себя творческую личность.
Нигде не работает! Ведет паразитический образ жизни. И при этом ни во что Ксюшу не ставит. А она его по жизни в кулачке несет. Чуть что не так, Гена вопит: «Мама!» И мохнатая лапа бездельника поддерживает. Кроме Геннадия, некому банку спереть! Это он мой чай изгадил! Ароматизаторов туда добавил!
– Ксения, наверное, попросила вас взять сына на работу? – предположила я."
"– Да, – подтвердила Бурбонская. – Кличка «мохнатая лапа» не очень приятна женщине, но Лева прав.
Я избаловала сына. Я именно «мохнатая лапа Герасима». Долгое время кидалась на любого, кто посмел мне правду о Гене сказать. Никого не слушала, всех считала неправыми, а Гену золотым сыном. Глаза стали открываться, когда я ногу сломала. Помнишь, Анечка?
Шляхтина молча кивнула.
– Если бы не ты, – продолжала Ксения, – лежать бы мне в коридоре. Гена ко мне не приехал. У меня постепенно, шажок за шажком, глаза открываться стали, я поняла, что сын меня не любит.
