Давно? Это серьезно? Ты что, больше не девственница?
– Чего? – вытаращилась на него я. – Ты совсем сбрендил? Ты как вообще такое можешь говорить?
– Ого! Да ты сейчас взорвешься! – расхохотался он. – Ты же моя, Сонька! Твои мальчишки – это же несерьезно, это и за секс считаться не может. И кто он? Я его знаю? Почему ты его от меня прячешь? Блин, это же перемены. Я не хочу перемен. Вот черт, моя Золушка выросла. Значит, тыква превратится в карету?
– Я тебе сейчас по тыкве настучу! – пригрозила я. – И ничего я тебе не скажу.
– Значит, это серьезно.
– Нет, Митечка, это несерьезно. Мы просто дружим. И вообще не твое дело, девственница я или нет.
Год назад, в темной «Вольво» посреди московской пустоты, в ноль часов, ноль минут его отец овладел мною в первый раз – прямо там, на сиденье, откинутом до предела назад, ритмично и яростно, под меняющийся свет светофора. Москва была совершенно пуста, мы оказались в ту ночь одни в этом городе – как выжившие после какого-нибудь Апокалипсиса. Дмитрий разглядывал мое тело, играл со мной, не давая прикрыться, наплевав на то, что мне холодно.
Затем мы уснули. Утром Дмитрий пошарил рукой и нашел упавшую между сиденьями рубашку, натянул ее на плечи, а потом поцеловал меня – не в губы, а ниже, прямо в обнаженную грудь, в сосок, нежно обведя его языком несколько раз.
– С Новым годом, – пробормотал он и спросил, кто у меня был до него.
Он спросил это между делом – обычный вопрос влюбленного мужчины, но я вдруг поняла, что он думал: он хотел, чтобы я была девственницей.
"
"Я разозлилась и сказала, что ни за что не расскажу ему всего о себе. Потом молча оделась, как солдат в казарме – за сорок пять секунд. Я желала вылететь из машины как можно скорее, пробкой от шампанского.
Он не мешал мне одеваться, но потом протянул руку и сжал мое запястье.
– Ну, прости, прости меня, девочка ты моя.
– Я не девочка, определенно! – выкрикнула я. – С Новым годом!
– Я дурак, слышишь! Я не должен был ничего говорить. Не имел никакого права.
Да остановись ты!
– Да пошел ты к черту! – крикнула я, но он не дал мне выйти из машины.
Он целовал мое лицо, не давал увернуться, просил прощения. Сказал, что просто думал, что в восемнадцать лет… но это неважно, и вообще мы живем в двадцать первом веке… и просто это такая глупая мечта каждого мужчины – быть единственным. Но теперь это не имеет никакого значения.
– Почему? – спросила я тогда сухо, потому что была жутко, жутко обижена.
