Они занимались любовью громко и много, а потом Зоя сидела на кухне в Митькиной рубашке и злилась, что тому приходит в голову учиться, когда она тут – рядом. И на то, что Митька никак не заставит меня уехать куда-нибудь, чтобы оставить квартиру в ее, Зойкином, полном распоряжении. Что я маячу на глазах каждую ночь. Митя объяснял, что мне некуда идти и что он за меня в ответе, потому что приручил. Митя был счастлив и поэтому слеп.
В тот день, через год – под новый Новый год – он вдруг неожиданно остался один, Зоя уехала к друзьям, которых Митька терпеть не мог, и они поругались.
Он слонялся по квартире и ел из кастрюль и банок все подряд – прямо так, ложкой. Некоторое время внимательно на меня смотрел, а затем вдруг сказал:
– Ты зря дергаешься, Сонька. Ты вообще-то еще какая красотка, просто это не сразу видно. Такие, как Зойка, они ослепляют, но потом вдруг начинаешь замечать, что и нос длинноват, и в целом слишком каланча. И волосы гладит утюгом. А поговорить вообще не о чем. Только секс – ничего больше.
– Да ты романтик! – расхохоталась я. – Чувствую я, Зойкины дни сочтены.
– Конечно! Ты же знаешь, я люблю только тебя. Причем, заметь, я люблю тебя такой, какая ты есть. Неужели ты не понимаешь, что тебе это не нужно? Утюги для волос, трюки всякие, маскировка. Ты хороша как раз тем, что тебе совершенно плевать на всё и всех.
– Давай-давай, расскажи мне о своеобразном обаянии девушек с заспанными лицами и растрепанными волосами. Они красивы только на обложках журналов, и их заспанность и растрепанность создаются часами, – презрительно хмыкнула я.
Митька пожал плечами и вернулся к учебникам. Той зимой он сдавал последнюю сессию и уже начал писать диплом. Делал он это все со старанием ученика монастырской школы, которого за малейший просчет или опечатку могут отправить в яму. Для Митьки яма была армия. Забавно, как сильно он туда не хотел.
– Я не умею ходить строем, – говорил он. – Во мне нет никакой предрасположенности исполнять приказы, не имеющие смысла.
И потом, при моей везучести я обязательно попаду на флот, и меня запихнут на какой-нибудь ржавый корабль, где я буду три года драить палубу зубной щеткой. А когда вернусь, ты уже станешь бухгалтером какой-нибудь корпорации, у тебя будет большая зарплата, и ипотека, и, может быть, даже какой-нибудь муж. И от тоски ты выпрыгнешь с семнадцатого этажа здания своей корпорации. Просто от того, что все слишком хорошо.
– Ты веришь в меня, как я погляжу, – смеялась я.
