Потом он вспомнил, кивнул и спросил сухо, если не грубо:
– Ты София, что ли? Почему ты здесь? Разве ты не должна была уже уехать?
– Я собиралась… завтра, – пробормотала я и добавила, помедлив: – А что случилось?
Я совершенно точно знала, что именно случилось.
– Все слышала, значит? – нахмурился он.
Мое сердце застучало, а взгляд забегал по кухне, как у загнанного зайца. Конечно, я все слышала. Думаю, все соседи на этаже слышали. Я сидела в комнате, вздрагивая от каждого крика, ждала, пока кончится шторм и перестанут хлопать двери.
Я слышала, как кричала Лариса – кричала на него, обвиняя его во всем сразу. Она кричала: «С тобой совершенно невозможно!», и «Тебе никогда не было интересно, что со мной происходит!», и еще «Ты должен мне верить!» Он же почти не отвечал, только в ответ на это «верить» расхохотался – фальшиво и преувеличенно громко. Лариса кричала, громче и громче от минуты к минуте, что он сам во всем виноват. Неправда, он ни в чем не был виноват. Лариса ему изменила.
Изменяла ему на протяжении последних четырех месяцев, примерно с февраля.
Она изменяла ему и тогда, когда они подали заявление в загс. Чуть ли не в тот же самый день.
– Я ничего не слышала, я только что пришла, – соврала я.
Он посмотрел на меня пристально, взгляд – детектор лжи. Затем покачал головой:
– Это неважно. Мне плевать. – И он потер лицо, будто после долгих часов у экрана компьютера.
Затем передернул плечами и тряхнул головой, пытаясь сбросить морок. Несчастье – как бессонная ночь, оно замедляет реакции, не дает сосредоточиться.
– Все кончено в любом случае.
– А как же свадьба? – спросила я. – Может быть, еще помиритесь?"
"– Помиритесь, – повторил он за мной, словно пробуя слово на вкус, и вкус этот был горький. – Ни с кем я не буду мириться. Ты чего хотела-то? Заходи, делай, чего там тебе надо. Я все равно скоро пойду, наверное.
– Мне чайник поставить, – пробормотала я, хотя на самом деле хотела провалиться сквозь землю.
Скандал – как не застегнутая ширинка на брюках, все отводят взгляд, делают вид, что ничего не видят, но взгляд невольно возвращается снова и снова.
Неудобно-то как. Неудобно. Позор какой. И как скажешь-то?
Он кивнул и подвинулся, давая мне проход к кухонной столешнице. Кухня была простой, старенькой, тумбы не соединялись в общую поверхность, каждый шкафчик имел собственную столешницу. Тогда еще далеко не везде были встроенные кухни. Только у «новых русских». Мы были «старыми русскими», просто молодыми.
