Семёнова медленно привстала со своего стула: „Меня?! Великую Семёнову на фоне самовара?! Ишь что удумал! Вон отсюда!!! Вон! Вон!“
С невероятной ловкостью она подскочила к Игорю: „Вон, я сказала!!!“ Лупя его шалью, свернутой в тугой жгут, Марина Тимофеевна гнала беднягу до самой двери и даже выскочила вслед за ним на лестничную клетку, желая убедиться, что этот болван действительно убрался вон, убежал.
Я замер, не смея пошевелиться. Семёнова появилась в комнате с победоносным видом. „Валерий, вы больше этого… человека ко мне не водите! Какой-то он… подозрительный! – и с негодованием добавила: – Ну надо же, чтоб такое пришло в голову! Меня! Меня – на фоне самовара! Дурак! Ей-богу, дурак!“
Стоит ли говорить, что после этого случая все разговоры о семёновском портрете прекратились.
Какое-то время я даже на класс к Марине Тимофеевне рисовать не ходил, боялся, что она меня просто выгонит, вспомнив про самовар», – завершил свой рассказ Валерий Стефанович.
7
Семёновой не стало 9 июня 2010 года.
Она пережила Матильду Кшесинскую на три года… Вспомнилось, как в Австралии на берегу океана в симпатичном ресторанчике Марина вдруг заявила, что хочет «пережить эту стерву Кшесинскую». Семёнова слов на ветер не бросала.
В театре вывесили некролог. Прошло три дня – никакой информации ни о прощании, ни о похоронах. А жизнь идет. Репетирую, потому что у меня две «Спящие красавицы», 15-го и 17-го июня. И вдруг до меня доходит известие, что семье Семёновой отказали в захоронении Марины Тимофеевны на Новодевичьем кладбище и что хоронить ее будут на Троекуровском.
Удивительно! Но никому, кроме меня, это не показалось странным. Я начал выяснять – почему человеку такой величины, как Семёнова, великой балерине, Народной артистке СССР, Герою Социалистического труда, лауреату всех возможных и невозможных премий и наград, отказано упокоиться в Пантеоне Великих? И, к своему ужасу, понял, что Большой театр не ударяет даже палец о палец, что ни одна семёновская ученица народная-разнородная даже бровью не повела, ресницами по этому поводу не моргнула!
Я бросился поднимать свои связи.
Позвонил в мэрию, попал на какую-то тетку, объяснил ситуацию. А она мне: «Ну, вы соберите документы, предоставьте нам записи, как ваша Семёнова танцевала, мы посмотрим, созовем комиссию и установим – достойна ли она упокоиться на Новодевичьем». Тут я, как говорится, взвился!
13 июня. Глубокой ночью бросился звонить Тохтахунову, тот – Кобзону.
