Тут без каких бы то ни было колебаний я сказал: «Наташенька, прощай!» – и вычеркнул ее навсегда из своей жизни. Правда, когда Левкоева очень серьезно заболела, понадобились врачи, больница и деньги на операцию, я всё сделал. Но это ничего не изменило в моем к ней отношении.
Позднее З. А. Ляшко, директор музея МГАХ, бывшая 30 лет бессменным секретарем С. Н. Головкиной и, наверное, самым близким человеком П. А. Пестову в школе, сказала: «Коля! Я знала Петра Антоновича больше сорока лет. Поверьте! Он не к вам не приехал.
Он к Большому театру не приехал. Решил, что может ему отомстить таким образом. Ведь для Большого театра и его руководителей, того же Григоровича, школьный педагог Пестов никогда не являлся важной персоной. Они его практически не замечали, хотя соглашались, что он грамотно ведет свои классы, но не более того».
Может, так оно и было на самом деле, но весь балетный мир винил во всем Цискаридзе.
49
Параллельно с этими событиями моя подруга Лиля Амарфий готовила в Московском театре оперетты свой юбилей.
С Лилечкой мы были знакомы в течение многих лет. Конечно, я видел ее на сцене: прекрасная актриса, вокалистка и очень красивая женщина. Но по-настоящему мы сдружились на фестивале «Золотая маска», меня пригласили туда как члена жюри музыкального театра. Мы ходили, отсматривали спектакли, старались честно, по заслугам оценивать номинантов.
Помню 2002 год. Тогда сразу три балерины получили премии в «Золотой маске»: в номинации «За лучшую женскую роль» – Наталья Сологуб, спецпризы – Дарья Павленко из Мариинского театра и Анна Жарова из Новосибирского.
Я боролся, как лев, на голосовании за эти кандидатуры. Театрально вскрикивая поставленным голосом: «На меня оказали давление!» – Амарфий на заседаниях жюри вслед за мной поднимала руку.
Зная, как я обожаю оперетту, а у Лили предполагался спектакль, она звонила: «Колька, приходи!» Если я был в Москве и сам не танцевал, непременно бежал к ней в театр.
Мечта об оперетте… Все время говорю – я опереточный на самом деле артист.
Мне надо было в этом жанре работать. Просто Господь не дал голоса, вернее, он мне не дал координацию слуха и голоса. Если бы я этим занимался с детства, выскакивал бы счастливый на сцену в каком-нибудь канкане с куплетами, про балет бы и думать забыл!"
"Однажды Лиля позвонила, сказала, что к своему 60-летию в январе готовит большой творческий вечер: «Коль, очень прошу: „Чикаго“ спой и станцуй со мной!» Мне неудобно ей отказать, очень неудобно.
