Я напялил его из последних сил.
Перед моими глазами стоял мираж – большой, сочный, с золотистой корочкой стейк, и больше ничего!
«Коль, сними туфли и закатай штаны, давай в таком виде попробуем еще раз», – руководил Леонид Тимофеевич. В полнейшем изнеможении я постарался выполнить его просьбу. Тут лицо Жданова прояснилось и, хитро улыбаясь (он вообще был внешне похож на «Пана» М. Врубеля), он сказал: «А что еще можешь?»
Совершенно не соображая, озабоченный исключительно стейком, я собрался, из последних сил выдохнув: «Поза Меркурия».
Раздался мягкий щелчок ждановского Nikon’а, которым он снимал Большой театр в течение 50 лет. «Всё», – заявил почему-то очень довольный Леонид Тимофеевич. Эпохальная, без преувеличения, фотосессия длилась всего несколько минут.
Увидев эти снимки, я был поражен. Никто не мог бы сказать, что их сделал человек в 80 лет, настолько они современны и прекрасны, лучшее, что Жданов как фотограф создал в последние годы своей жизни. Мне повезло, я успел вскочить в последний вагон уходящего «поезда», вскоре Леонида Тимофеевича не стало…
На основе этой фотосессии в Государственном музее А.
С. Пушкина фонд «Новое Рождение искусства» устроил выставку с длинным, но очень знаковым и лестным для меня названием: «Хореограф – Фотограф – Танцовщик: Голейзовский – Жданов – Цискаридзе». В его залах, кроме моих больших, как картины – размером 120 × 70 см, – фотографий, были очень известные ждановские снимки Е. Максимовой в «Мазурке», В. Васильева и Н. Бессмертновой в «Лейли и Меджнун», потрясающие портреты самого К.
Голейзовского, с которым Жданов очень дружил…
18
«Щелкунчик» для Овчаренко я-то выпросил, теперь предстояло приготовить с ним с нуля эту партию. В другой ситуации кто бы дал ему в Большом театре это станцевать на втором году работы?
Подготовка роли у меня всегда происходит по методу Семёновой – сначала география, то есть техническое освоение текста, а потом история, то есть нюансы. Географию мы приготовили, вбивал я ее жестко. Есть фотография, где я, схватив Артема за шевелюру, показываю, куда ему смотреть.
Он злился, когда я стыдил его за непонимание элементарных вещей. Сказку Гофмана он так и не смог осилить. Гофман? Он вообще не понимал, что это такое."
"Как только наступал эмоционально важный для партии момент, Артема заклинивало. Он вообще ничего не чувствовал. Над сценой, когда Принц поднимается и открывает свое лицо, мы бились уже вдвоем с концертмейстером. Овчаренко не мог попасть в музыку.
