В школе в те годы вообще никто не снимал, потому у меня практически нет никаких фотографий в пору ученичества. Вот жалость-то.
Жигачев решил вернуть Жданова в мир фотографии. Дальше знаю эту историю со слов И. П. Дешковой, моего педагога по истории балета в МАХУ, ставшую к тому времени PR-директором фонда «Новое Рождение искусства»: «Идею создать серию снимков „Николай Цискаридзе“ Леонид Тимофеевич воспринял с радостью. Он даже повеселел, ожил. Мы с нетерпением ожидали, когда же Жданов пойдет в театр. Но совершенно неожиданно все застопорилось.
Я позвонила Леониду Тимофеевичу, чтобы узнать, в чем дело. „Знаешь, Ирка, – кислым голосом, не предвещавшим ничего хорошего, сказал он, – я Цискаридзе снимать не буду. Он „зазвездился“. В школе прошел мимо меня и даже не поздоровался!“
Характер Жданова не из простых, если он говорил нет, значит, нет. Обдумывая план спасения проекта „Цискаридзе“, я сидела дома, рассеянно нажимая на кнопки телевизионного пульта. Внезапно на экране со значком ТВ „Культура“ появился Коля! Но главное – он был в очках! Я бросилась к телефону: „Леонид Тимофеевич! – завопила я.
– Скорее включайте „Культуру“, там Коля в очках! У него же близорукость! Он потому с вами и не поздоровался в школе, что без очков был!“
Я услышала, как Жданов включил телевизор. Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, его умиротворенный голос произнес: „Завтра пойду снимать твоего Цискаридзе“».
17
Сначала Леонид Тимофеевич фотографировал меня в Большом театре. Щелкал, как говорится, без всякого удовлетворения.
Сразу заявил, что надетый в тот день комбинезон-«песочник» режет линию моих длинных ног. Сказал, что придет еще раз.
В день появления Жданова в зале МГАХ, мы с В. В. Васильевым репетировали «Аlter Ego». Настроение у меня было скверное. Номер Владимира Викторовича отнимал массу времени и сил. К тому же я был страшно голоден, с утра ничего не ел.
Я уже собрался уходить, когда в проеме двери вырисовалась фигура Леонида Тимофеевича. Я понял, что мой завтрак-обед-ужин откладывается.
Жданов тоже не выглядел бодрячком, оказалось, он битых два часа из соображений деликатности просидел в коридоре, ожидая конца нашей репетиции.
«Что вы хотите?» – устало спросил я Леонида Тимофеевича. «Ну-ка, встань мне в „Нарциссе“», – предложил он и пощелкал меня, одетого снова в комбинезон-песочник. Потом поинтересовался: «А еще что у тебя есть из одежды?» На стуле лежал мой светло-серый мягкого трикотажа костюм – штаны и кофта, не доходившая до пояса.
