Я сегодня услышала слишком много, повела себя совсем не так, как собиралась. Меня теперь ненавидит королевский советник – просто отлично. Я зачем-то решила встать на сторону его сына. Видимо, чтобы услышать подтверждение всех своих мыслей: Иден Рейм сам не понимает, чего хочет от меня, и с Глорией ему было гораздо лучше.
Идена я нахожу в гостиной – он стоит и ждет при выключенном свете, в темноте. Только огни из окон очерчивают его лицо и блестят в глазах.
– Ты в порядке? – голос «избранника» глухой.
– Совершенно точно нет, – признаюсь и морщусь. – Сколько эта штука будет действовать, знаешь?
– Понятия не имею.
– Значит, нам надо провести несколько часов порознь. Наверное."
"Он подходит – так быстро, что у меня екает сердце. Мне отчего-то тоскливо, горько, но это чувство пропадает, как только его рука касается моих волос.
– Не надо. – В меня впивается яркий взгляд. – Не бегай от меня, бесенок. Поговори со мной, сейчас.
Он кажется почти невозможным в дорогом пиджаке в моей гостиной.
Как и этот жест, и все, что он во мне вызывает. Мне не хочется с ним объясняться и в то же время хочется до безумия.
И я киваю – потому что тело живет собственной жизнью.
Ничего страшнее ведь уже не случится, правда?
Мы выходим на улицу. У нас тихий район, практически пригород: узкие улочки, куда не доехал экипаж, заборы уютных домиков, яблони и персиковые деревья, ветви которых лезут за ограды. Вечер кажется теплым, но я все равно ежусь.
– Прости, что не предупредил тебя лучше, – начинает Рейм, и от его слов мне уже нехорошо.
Он никогда передо мной не извинялся. – Не отговорил, недооценил отца. Моя вина.
– Я сама настояла, – отвечаю раньше, чем думаю. Вздыхаю. – У вас и правда плохие отношения.
– Что есть, того не отнять.
Меня по-прежнему слегка трясет. Не могу понять, зелье это или накопившееся напряжение. Сотня вопросов штурмует черепную коробку.
– Почему ты не подыграла ему? – продолжает «избранник», даря мне новый пристальный взгляд.
– Не отказалась от наших отношений, прямо там, пока была возможность?
– Я не знаю. Это было бы подло, – прищуриваюсь в ответ. – Просто не захотела.
– Ты назвала меня обаятельным.
Я останавливаюсь. Смотрю на него. Мне непросто – потому что действительно назвала, и я смущаюсь – и злюсь на него тут же за это.
В нем есть обаяние. И чисто аристократическое, которое всегда меня бесило, и насмешливо-самодовольное, раздражавшее не меньше.
