Он говорил о доводящих до безумия звуках, которые она издавала. Неужели Марк действительно желал ее все эти годы? Или это было сказано под влиянием момента? Уточнить она не решалась – боялась, что откроются старые раны, которые она считала залеченными.
И тут вдруг раздался голос мужа:
– Скажи, ты думала обо мне все эти годы?
Вопрос Марка взволновал ее… и даже испугал. Выходит, он взял на себя труд задавать подобные вопросы? Чуть помедлив, Николь ответила:
– Да, думала. – И это была истинная правда. – Думала… время от времени.
– А вот это уже была чистейшая ложь. Она думала о нем каждый день. – А ты думал обо мне? – Да поможет ей Бог! Но вопрос уже был задан.
– Да, – ответил Марк. – Да, я думал. – И он крепко прижал жену к себе.
Сильный удар кнута по спине заставил бы его рухнуть на колени, если бы он не был привязан к двум столбам толстыми веревками, врезавшимися в запястья.
– Где твои соотечественники? – выкрикнул француз и снова хлестнул Марка кнутом по уже и без того покрытой ранами спине.
– Какие соотечественники? – спросил Марк на хорошем французском.
Он знал, что французу не нравилось слышать свою родную речь из уст англичанина, тем более такую – почти без акцента.
Кнут просвистел в воздухе и вновь обжег спину Марка, у которого потемнело в глазах. Боль была невыносимой. Избиения обычно прекращались, когда он терял сознание.
– Я устал от твоих игр, лейтенант! – заорал француз. – Скажи мне, где они, или я тебя убью!
Марк стиснул зубы.
– Ты ошибся, я генерал-лейтенант, а не просто лейтенант.
Кнут опять просвистел в воздухе. И снова спину обожгла боль.
– Да хоть фельдмаршал! Можешь не сомневаться: твой труп не будет иметь звания! – Француз был в ярости.
– Шел бы ты к черту, – процедил Марк сквозь зубы. Было ясно: еще немного потерпеть – и наступит благословенное забытье.
А кнут все свистел и свистел – француз спешил выместить на пленнике свою злость. Еще три, четыре, пять ударов… По спине Марка струилась кровь, собиравшаяся в лужицы вокруг его босых ног. Наконец перед глазами его все поплыло, и в какое-то мгновение он увидел перед собой прекрасное лицо, обрамленное копной ярких рыжих волос.
А через несколько секунд его поглотила тьма.
Он очнулся в крошечной грязной камере. Губы пересохли и растрескались, и было тяжело дышать. Спина болела так сильно, что он не мог пошевелиться. Ему раз в день давали черствую горбушку хлеба и полчашки грязной воды. Возможно, все это уже находилось у двери. Надо только подползти и взять.
