— Мне было безмерно горько получить вести о кончине вашего батюшки. Истинный дворянин. И ваш брат… Армия и Отечество потеряло славного офицера в его лице.
— Я должна бы поблагодарить вас, monsieur Оленин, за вашу доброту, — произнесла отстраненно и резко Анна, возводя между ними преграду своим предельно вежливым обращением. И видя удивление, мелькнувшее в его глазах, пояснила. — За то убранство, которое ныне на могиле батюшки. Самой бы мне и не сподобиться на то.
— Это было честью для меня, — поклонился ей в ответ Андрей.
В этот момент Сашенька снова заерзал в руках Анны и капризно захныкал, выражая свое недовольство. Ему хотелось вернуться поскорее в теплый дом, поесть жидкой каши из протертой гречихи, которой с прибаутками кормила его нянюшка, хотелось в свою колыбель.
— Александр Шепелев, — произнесла Анна, заметив, каким вопросительным взглядом снова посмотрел Андрей сначала на ребенка, а потом на нее. И добавила зло и резко. — Mon fils [532].
Простите, monsieur Оленин, нам самое время ехать. Нынче не та погода, чтобы дитя столь долго держать не в тепле. Еще раз простите…
— Bien entendu [533], - склонил голову Андрей каким-то странным тоном. А потом вдруг протянул ладонь в ее сторону, и она не могла проигнорировать этот жест, как ни хотела в этот момент. Помимо воли вложила пальцы левой руки в его руку, и он легонько сжал их в прощальном жесте. А потом скользнул большим пальцем вдоль ее пальчиков, обтянутых тонким бархатом — от самых кончиков до костяшек, и Анна едва не задохнулась от того наплыва чувств, что вмиг закружили ее.
Снова захотелось качнуться в его сторону, упереться лбом в его широкое плечо. Чтобы он снова вернул в ее жизнь тот покой и благость, которые она чувствовала только в его присутствии. Чтобы жизнь переменилась…
Но только кивнула на прощание и убрала пальцы из его ладони, зашагала прочь со двора церковного, прижимая к себе хныкающего Сашеньку и едва не плача сама отчего-то.
Андрей смотрел ей вслед, она ощущала на себе его взгляд, оттого и держала гордо голову. Ведь гордость — это все, что у нее осталось ныне. Только гордость."
"Именно она помогала Анне переносить стойко то, что происходило ныне в ее жизни и не показывать окружающим, как ей больно, горько и страшно перед будущими днями, как не по душе настоящие дни и явное пренебрежение соседей.
