Как и сейчас, когда Анна под тихий хор певчих стояла возле гроба, не обращая внимания, что воск с тонкой свечи, которую держала в руках, каплями несколько раз упал на тыльную сторону ладони. Права ли она была в том споре со священником, права ли была, когда запретила хотя бы малейшее следствие чинить по этому делу, опасаясь получить совсем не тот результат, который устроил бы ее семью? Даже подумать было страшно и больно о том, что Петр мог убить себя сам, как слышала Анна, делали некоторые должники не в силах расплатиться по векселям и заемным письмам.
Ведь это означало, что из-за собственного упорства Анна довела брата к тому краю… Девицы часто выходят замуж без особого расположения, что уж говорить о сердечной склонности. Могла бы она хотя бы раз забыть о собственном самолюбии ради семьи, ради брата. Хотя бы раз в жизни переступить через свою гордыню, через свое «Я».
— Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабом Твоим Петром и сотвори им вечную память! — завершили панихиду.
Отец Иоанн подал знак, что можно прощаться с усопшим. Певчие тихо запели «Вечную память». Кто-то громко всхлипнул не в силах сдержать эмоций, тяжело вздохнули позади Анны.
Анна первой — по положению и родству — шагнула к гробу, погасив свечу, склонилась над Петром, но замешкалась с прощанием, взглянула в любимые черты, в глаза с сомкнутыми веками, которые более никогда не распахнутся.
Тяжело было проститься и отпустить его. Отпустить, не зная, не винит ли он ее за то, что она не смогла помочь ему, как могла бы.
— Прости меня, — прошептала она, целуя его в холодный лоб, прямо над венчиком. С трудом удержалась от того, чтобы не вцепиться в стенки гроба, не задержать с прощанием. Коснулась в последний раз ладонью его груди, обтянутой мундиром. Ее обаятельный Петруша, солнце на балах и обедах в Милорадово, огонек, что заражал всегда своей жизнерадостностью окружающих.
Анна думала, что не выдержит, когда лицо брата закроют белым покровом, а на гроб опустят крышку, навсегда отгораживая Петра от живых. Но ошиблась — сумела устоять на ногах, даже не качнулась. Только глаза закрыла, когда забивали гвозди с таким ужасающим стуком молотка по дереву. Открыла тогда, когда ахнули за спиной ее, засуетились вокруг упавшей в обморок Полин, не вынесшей напряжения прощания.
