При такой-то высоте да живым остаться никак не можно… даже снег не смягчил…
А Анна все стирала и стирала с лица брата снежинки, прикладывала ладони к холодному лицу, словно пытаясь согреть его, придать хоть каких красок белому лицу и губам. Только тогда очнулась, когда за спиной расслышала плач девок дворовых. Обвела взглядом крестьян, что стояли подле телеги, стянув шапки с голов, дворовых людей, что столпились у подъезда, Ивана Фомича хмурого.
— В кабинет отнесите. Там пусть все необходимое сделают. И за отцом Иоанном пошлите, — сказала и поразилась тому, как спокоен голос ныне.
Даже не дрогнул. А потом развернулась к дому, когда комердин отца позвал от дверей, передав, что отец приказал разузнать, что за суматоха у подъезда. И так же медленно и отстраненно пошла в переднюю и далее — вверх по лестнице, по плохо освещенным коридорам, шагнула к отцу в спальню. Тот лежал в подушках, такой же бледный, как Петр на сене в телеге, и она на миг даже дышать перестала.
— Что там, душа моя? Стряслось что-то? — поманил к себе Анну отец, и она двинулась к нему, благодарная, что в комнате мало света, что он не видит в полумраке ее лица.
— Ничего не стряслось. Просто мерин сбросил Петрушу в полях нынче. Насилу отыскали животину.
— Что с Петрушей? — отец даже приподнялся в подушках, опираясь на дрожащие от напряжения руки.
— С Петром-то? Что может статься с Петрушей? Пара ссадин да попранное самолюбие, — даже улыбку умудрилась вставить себе на удивление, увеличивая сонм своих грехов, умножая ложь, в которой погрязла за прошлые дни.
— Вы же ведаете, каков Петр, папенька! Ложитесь, — она уложила отца обратно в постель, поправила подушки и одеяло, погладила его ладони. — Не почитать ли вам, mon petit père? Для покойного сна вам…
Схватилась за одну из книг, что лежали на столике возле кровати, лишь бы отвлечь его от той суеты, что будет твориться на первом этаже всю ночь, от приезда отца Иоанна из села. Только раз отец открыл глаза и прислушался к происходящему внизу. Когда спустя пару минут после начала чтения, раздался долгий протяжный женский крик, полный отчаянья и боли.
— Кто это? — встревожился Михаил Львович. — Никак Полин наша?
— Полин, — согласилась Анна, снова кладя отцу ладонь на грудь, пытаясь успокоить его, отвлечь. — Мадам мне только нынче сказала о вашем решении в черницы ее отдать. А она ведь к Петруше… Вы ведь знаете… Отныне ей с Петрушей порознь быть. Так уж суждено. Только сказали, вестимо. Такое так просто не принять.
