— Бумага? — взвизгнула Анна, с трудом понимая, что он имеет в виду, с отчаяньем наблюдая, как, кувыркаясь, бегут ассигнации по снегу прочь от них. Петр достал из-за полы шинели пакет и, вскрыв его, протянул одну из сторублевых ассигнаций ей, ткнул пальцем в бумагу. Это была подделка. Не настоящая ассигнация, а фальшивка, пусть и схожая на удивление с оригиналом настолько, что перепутать можно было те без особого труда. Лишь маленькая ошибка отделяла ту от настоящей сторублевой ассигнации — буква «Л» вместо буквы «Д» в слове «ходячею».
— Сколько у нас таких? — тихо спросила у Петра, выпуская из руки фальшивки, что по-прежнему держала зажатыми в кулаке, и те тихо зашелестели по снегу.
— Денег у нас с тобой, ma chere, ныне только двадцать девять тысяч, — ответил брат. — И бумаги этой на семнадцать — вся плата дом на Маросейке. По закону я его продал, отдал купчую ведь. А тот, кому продавал, в свою очередь передал купчую новому хозяину, какому-то купцу колониальному [478]. Быстро дело обстряпал свое худое.
Ищи теперь лиходейца по всем московским землям! Вот такой я скудоумный оказался! Надобно бы с нашим поверенным дело иметь, а не искать иного. Испугался, что отцу тот все отпишет, да недаром… Тот весьма заинтересовался, отчего стали вдруг продавать земли. Желает отца повидать, письмо к нему передал со мной… я вскрыл его… сжег на станции… rien à faire! [479]
— Поедем домой, Петруша, — Анна потянула брата за собой, оглянулась в поисках Лешки, который всегда сопровождал брата. — Где твой возок? Я сани-то отпустила, думала, пройдусь после.
Пойдем, а совсем промерз. И Полин заждалась…
— Ты знаешь? — взглянул на нее брат снизу вверх, вглядываясь в ее лицо через снежинки, что медленно падали с серого неба. Анна лишь улыбнулась в ответ и кивнула. Конечно, она знала. С того самого дня, как открылась ей Полин в оранжерее.
Оттого и не была удивлена, когда первой, кто встретился им в передней, была именно Полин, вдруг схватившая за руку Петра, ничуть не стыдясь ни Ивана Фомича, ни Лешки, что помогал Петру снять шинель, ни самой Анны.
И Анна даже пропустила легкий укол в сердце, глядя на то, какими взглядами обменялись брат и Полин, как он легко погладил пальцем ладонь той, прежде чем отпустить. Зависть к их счастью, к их любви, за которую она после покается в образной отцу Иоанну.
С недавних пор она предпочитала не ездить в церковь на службы, а молиться здесь, в домашней образной, перед семейной иконой, глядящей на нее с пониманием.
